Тот сон был похож сначала на обычный сумбурный полукошмар: с погонями, лабиринтами. Какие-то пересекающиеся, протянутые в воздухе цепи, похожие на те, что здесь, около, якорей, только не обрывки, а длинные, каждая, как дорога почти. Потом – вспышка молнии, прыжок с высоты и дальше то, что снилось очень часто, в той или иной интерпретации, с одиннадцати лет, после той самой случайной встречи на мосту. Случайной ли? На этот раз всё было до странности реалистично, и Алёшка успел подумать: наверное, это из того рода снов, которые видят двое одновременно. Немного испугался даже. И взмолился: не исчезай и не прекращай того, что делаешь. Продолжай, продолжай, продолжай… И только когда повалился на траву, счастливый до невозможности, увидел невдалеке рыжего. Он был в белой футболке и джинсах, босой. Волосы на макушке завязаны в узел, но несколько кудрявых прядок выбились и падали на лоб. Сидел парень на детских качелях. Раскачивался тихонько вперёд-назад и нахально ухмылялся. Всё, значит, видел, гадёныш!
Разумеется, не стал рассказывать Сабине всех подробностей. Хотя, наверное, она и не такое видела в своём аниме. Самое странное, что и Тигре не пересказал этот сон. Прежде с удовольствием делился с ним подобного рода историями. Тот, правда, особого интереса к ним не проявлял. Точнее, делал вид, что нелюбопытно ему. На самом-то деле всё это ого как заводило тихого Тигру! Но на этот раз – не стал, застеснялся почему-то. Может, из-за рыжего?
– Костров, почему сегодня ты зависаешь каждые пять минут, как неисправный компьютер? – спросил Клим.
– Зависаю, да? – удивился Алёшка. – Это я просто… почему-то вспоминается всякое. Из жизни.
– Расскажи, – подлез с хитрой физиономией Колька, – из жизни твоей что-нибудь. Интересно же.
– Вечером расскажу, – пообещал Алёшка, – но самого интересного не будет, потому как… – он многозначительно кивнул на мелькающую уже далеко впереди светло-серую, почти белую куртку Алёны.
– На фига ты вообще её позвал? – спросил Колька, сердито сплёвывая жвачку на обочину.
– Надо! – отрезал Алёшка.
Он сам не знал, зачем.
С девчонками ему было легко болтать о пустяках, но ни с одной из них нормальной дружбы не получалось. Казались они ему каким-то глупыми, что ли. Сабина не в счёт: во-первых, малявка совсем, как бы ни старалась говорить мудрёными фразами, чтобы казаться взрослой, а во-вторых… она всё же за деньги с ним общалась, он-то понимал, как это. Подружки из соцсетей тоже не в счёт, живут в далёких городах, где время на два, три, пять часов отличается от здешнего, поэтому даже переписываться не всегда удобно. К тому же для некоторых из них он не Алёшка Костров вовсе, а Машенька Корнева (с фотографией Климкиной двоюродной сестры, если она узнает – убьёт). То есть игра, тот же театр, в сущности. А иногда хотелось, чтобы какая-нибудь из них была рядом. Как сестра или (такое он не то что вслух произнести, подумать боялся) – как мама!
Мать не помнил, бабушка рассказывала, что та уехала, когда ему ещё и года не было. Лет ей было бы сейчас побольше, чем Алёне. Ненамного, но побольше. Тридцать четыре вроде бы. Судя по оставшимся фотографиям, была она высокой длинноногой блондинкой с броским макияжем. Конечно, низенькая, с коротким ёжиком тёмных волос Алёна на неё не была похожа. Может быть, чуть-чуть: вздёрнутый нос, пухлые губы. И ещё что-то было в ней такое, что напоминало о маме. Может, запах? Какой-то неуловимый аромат духов или шампуня для волос? Нет, другое. Алёшка размышлял об этом, но как-то не решался остановиться на одной из версий. А она, скорее всего, и была верной. Запах грудного молока напомнил ему о маме. Грудью кормила его, а когда бросила, бабушке пришлось приучать кроху к жидким кашам из бутылочки. Алёна же вся, вплоть до волос и одежды, пахла материнским молоком, которым кормила своего Стёпку.
Смешно, конечно. Какое молоко, парню семнадцать лет, почти восемнадцать, скоро можно своих детей заводить. Ну, понятно, что не будет их никогда, но теоретически-то… Не сказал никому, даже сам для себя мысленно не сформулировал такую догадку, однако беспокоило его это всё ужасно. Оттого и начинал то на людей бросаться, то задумываться о прошлом до полного замирания жизнедеятельности. Вот именно.
– Костров! Алёшка, эй!
Да что им всем надо-то?
Пришли.
========== 8. Алёна Задорожных ==========
Пришли. Сели за длинный стол, уставленный вазочками с сахаром, корзинками с печеньем, тарелками с пирожками. Дешёвый чай в пакетиках? Ну и пусть, зато атмосфера душевная. Детство вспомнилось. Лагерь «Чайка». Думала, терпеть его не может со школьных лет, а вот поди ж ты. Ностальгия!
Лагерь «Алые паруса» оказался очень похожим на «Чайку», в которую её каждый год отправляли то на одну смену, а то аж на две. Неудивительно, их ведь по типовому проекту строили. Столовая, почти вся состоящая из огромных окон, напоминающая теплицу в родительском огороде; клуб – деревянный терем-теремок из сказки; домик администрации с флагом у входа; длинные спальные корпуса. В последних приятно удивили туалеты и душевые: хоть и не при комнатах, но всё-таки под той же крышей, в том же коридоре. В «Чайке» такой роскоши не было, мылись в бане, а по большой и малой надобности бегали через всю территорию лагеря, за полкилометра. Если же ночью приспичит, то терпели до утра, потому как боязно было выходить.
Не было в «Чайке» и корабля такого. Здесь деревянный парусник стоял на постаменте недалеко от доски «Наши достижения», тянулся мачтами к высокому апрельскому небу. Почти майскому, тридцатое число ведь. Без парусов: их, наверное, натянут, когда приедут «хозяева лагеря – дети», для форума художников незачем стараться. Впрочем, и без них здорово – корабль же.
А ещё сосны. Господи, сосны! Тонкие красноватые стволы в зелёной дымке. Ветка с пучками длинных тёмных иголок качается у самого лица, рассматривай, сколько хочешь. Круглые сухие шишки перекатываются под ногами. Алёна сразу подобрала полдюжины, рассовала по карманам: Стёпке поиграть, Зомбику погонять по полу. И больше на шишки не обращала внимания, пока одна из них не прилетела ей в спину. Клюнула, и ощутимо так, между лопаток. Правильно, нечего убегать вперёд и выставлять себя мишенью в светлой курточке. Алёна подняла с земли шишку и обернулась, вглядываясь в компанию ребят. Попыталась вычислить «террориста». Алёшка с Тигрой шли, взявшись за руки, оба задумчивые такие. Колька Ястреб тянул за капюшон Шурика Южакова, тот неумело вырывался, а Сенечка прыгал вокруг них и махал руками, видимо, стараясь освободить пленника. Детский сад! Клим шагал в стороне от них и хитро прищуривался. Ага, попался! Алёна кинула шишкой в него. Промахнулась.
– Ты чего? – рассмеялся он.
– А кто первый начал?
– Да это не я в тебя кинул. Это… Южаков.
– Да? – угрожающе произнесла Алёна, нагнувшись за новой шишкой. Бросить не успела, Шурик не без помощи Сенечки вырвался, оставив в руках Ястреба капюшон, и бросился вперёд, чтобы спрятаться за спину Алёны.
Так шли в столовую, а до того забросили вещи в спальный корпус, где их ждали комнаты с заправленными кроватями, по три в каждой. Наверное, рассчитаны они были на вожатых или старшеклассников; ребятишек, насколько помнила Алёна, обычно размещали в палатах по два десятка. Ей выпало поселиться со сверстницами Таней Ольховской и Нелей Смирновой. Долго болтать с ними не стала, побежала догонять мальчишек. Вот и теперь сидела за столом рядом с этой шумной компанией, смеялась шуткам ребят, отчитывала Алёшку, потянувшегося раньше времени за печеньем:
– Не торопись, кипяток по чашкам разольём, тогда уж…
Ольховская и Смирнова поглядывали в её сторону с явным неодобрением и перешёптывались. Возможно, говорили про неё, Алёну, какие-нибудь гадости. Ну и пусть.
Речь была действительно из серии «как здорово…», пафосная очень. Скорее, не речь даже, а монолог, сошедший бы за очень затянувшийся тост, если бы на столе вместо чая стояло что-то покрепче. Женщина в возрасте, наверное, Алёниной мамы (то есть чуть-чуть за шестьдесят), полная, но в то же время лёгкая и подвижная, будто её сложили из воздушных шариков, говорила о том, что молодые таланты – это дуновение свежего ветра, который так необходим в кладовой искусства, увешанной затхлыми и пыльными портьерами. Молодые таланты хихикали. Ольховская и Смирнова неодобрительно поглядывали уже во все стороны.