– Юлия Юрьевна сегодня прямо Цицерон, – прошептал Алёне на ухо Алёшка. Не понять, то ли искренне восхитился, то ли это у него сарказм такой.
– Преподавательница ваша? – тихо спросила Алёна.
– Директор художки.
Начала вновь вслушиваться в то, что говорила Юлия Юрьевна, и поняла, что упустила момент, когда та от общих фраз перешла на личности. То есть начала рассказывать об известных художниках Славска. Об одних Алёна имела какое-то представление, о других слышала впервые и воспринимала речь несколько рассеянно. Но, услышав одну из фамилий, вздрогнула. Яков Тропинин. Однофамилец известного портретиста, пейзажист. Не из Славска даже, а из небольшого посёлка под названием Фёдоровское. На выставках у его пейзажей Алёна замирала, почти не дыша, словно приклеивалась взглядом. У этих картин было второе дно, которое мало кто видел. Пейзажи, да? Если это был лес, то в чаще сверкали глаза мудрого серого волка, а по макушкам деревьев скакал лёгкий на ногу бородатый леший. Если берег реки, то из воды хитро посматривали юные русалки. Если город, то становилось понятно, за каким из мерцающих оранжевыми огоньками окон старого дома творится волшебство. Всего этого не было на картинах. Всё это видела на них Алёна. И можете считать её после этого сумасшедшей, пожалуйста!
Сама она так не умела. В её рисунках незримые странности мира делались видимыми для зрителя, пугали или смешили каждого. Создать полотно, тайна которого раскрывалась лишь избранному, Алёна не могла. И не знала, сможет ли. Не понимала даже, что это – мастерство, талант?.. Может быть, колдовство. Феномен Якова Тропинина.
Художник погиб в тот год, когда родился Стёпка. Подробностей трагедии она не знала. И Юлия Юрьевна их не касалась. «Безвременно ушедший» – и всё. Свои поняли, чужим ни к чему. Вот о творчестве – пожалуйста. Ну и правильно, ну и молодец, Юлия Юрьевна. А то больно уж Ольховская со Смирновой ушки насторожили. Фиг им, а не повод для сплетен. О творчестве, да.
– Конечно, будь на моём месте наш Богдан Валерьевич, он бы больше рассказал. Нет, не так; может быть, не больше, а как-то по-иному, что ли. Он о Тропинине статью писал для газеты «Культура», три года назад, ещё при жизни его. А сейчас ведёт переговоры о создании музея в Фёдоровском. Конечно, Яша человек был неординарный, своеобразный…
Юлия Юрьевна назвала Тропинина уменьшительным именем. Яша… Будто маленького мальчика. Будто знала его с детства. А что? По возрасту подходит. Может быть, она его учила. Или это присуще всем взрослым тётенькам – тех, кто им годится в дети по возрасту, всю жизнь считать таковыми. Ну, или не в дети, а в младшие братья. Вот Алёна через десять лет сможет ли добившегося всемирной славы художника Кострова назвать при всём честном народе «Алексеем Ктототамовичем» или чем-то другим в этом духе? Нет. Он так для неё Алёшкой и останется. Только не пришлось бы ей речей произносить по такому печальному поводу. Не дай бог. А Юлия Юрьевна, говоря о своеобразном Яше, бросила взгляд в сторону Алёшки и Тигры. Они это заметили и как-то посуровели, насторожились оба.
– Ты знал его? – тихо спросила Алёна.
– Нет, – ответил Алёшка. И Алёна почувствовала: соврал.
– Мы все его знали, – зашептал Клим. – Он к нам в художку приходил, –наткнулся на тяжёлый Алёшкин взгляд и добавил. – К Юлии Юрьевне, он же её ученик… был.
Вот как, правильно догадалась. А у Алёшки странное такое выражение лица сделалось. Подумалось ей: похоже, будто художник Тропинин был ему не то кровный враг, не то родной брат. Или то и другое вместе. Решила: расспрашивать не будет. Незачем. Захочет – сам поделится. Нет – ради бога.
Но один вопрос она решила ребятам всё-таки задать. Потому что очень уж любопытство разбирало. Спросила по пути из столовой в клуб, куда потянулись длинной вереницей на обсуждение привезённых работ. Обратилась правда, не к Алёшке.
– Клим, а кто такой Богдан Валерьевич?
– Серьёзно, ты не знаешь? – изумился Бровкин. – Не верю! Он же известный очень. Эксперт по всяким раритетам, по двадцатому веку, в основном.
– Я думала, он ваш преподаватель…
– И преподаватель тоже. В художке вёл историю искусств, в училище – её же и обычную историю ещё. И обществознание. Иногда и специальные предметы: рисунок, композицию. Если кто-то из преподов болеет, он заменяет. Рассказывает безумно интересно, прямо как кино смотришь. Но и спрашивает… Ух, и боятся его все, особенно девчонки.
– Вредный? Придирается?
– К каждой мелочи, просто ужасно. И оценки занижает. То есть, так думают… некоторые. На самом деле у него просто высокие требования. Чтобы Богдан четвёрку поставил, это надо очень постараться. Учебник наизусть вызубрить плюс по каждому факту высказать своё мнение. Ну, или не своё, тоже можно.
– А на пятёрку тогда что?
– Ха, чтобы пятёрку у него получить, это надо быть Лёхой Костровым.
– В смысле? – не поняла Алёна.
– Дополнительную литературу читать. Килотоннами и мегабайтами. И всё время перебивать и с места выкрикивать. У другого препода за такие дела замечание схлопотать можно, а Богдан пятёрку ставит. За работу на уроке называется.
– А учебник при этом можно вовсе не зубрить, – добавил сам Алёшка. – Что у тебя, Климушка, за дурная привычка про меня сплетничать?
– Я про учёбу всего лишь. Ты представь себе, Костров, Алёна про нашего Богдана никогда не слышала. Что за дыра эта их Лучня?
– Между прочим, я там всего два года обитаю, до этого жила в Славске. И всё равно не в курсе.
– И не читала? – уточнил Алёшка. – У него же статьи в журналах, в московских. В «Вопросах искусства», в «Художнике России». И в интернете много всего.
– Под статьями же не пишут «Богдан Валерьевич», верно? – съязвила Алёна.
– Под статьями пишут «Бэ Репин», – милосердно разъяснил Алёшка.
Ледяной шквал, горячее дыхание пустыни, землетрясение, цунами, прибытие НЛО и ведро помоев на голову. Если всё названное возможно одновременно, то именно это почувствовала сейчас Алёна. Потому что…
– Это же… «Ренессанс. Двадцать первый век», да? И «Синдром Малевича»? И…
– Да. Да.
– Блин! Гос-споди…
Искусствоведческие журналы в бумажном виде в руках не держала. Да и где их взять? Если по подписке, через почту, то дорого очень. И в библиотеке подобных изданий нет. А вот интернет-версию читала с удовольствием. Особенно те статьи, что написаны живым языком, а по содержанию такие… спорные весьма. Ссылки на них есть в социальных сетях, и под ними всегда сотни комментариев. Не раз она оставляла и свои. Под ником «Лена Иванова», именно так она звалась в фейсбуке. Материалы Репина были как раз из самых любимых, а фамилия врезалась в память из-за его очерка «Чудаки на Волге». Ещё один однофамилец известной личности, как и Тропинин. Кстати, о Тропинине был нехилый абзац в этих «Чудаках». Но ведь…
– Ребят, я же не знала, что он в Славске, да ещё и преподаёт. Думала – в Москве. Или вообще за границей. На немецком много его публикаций.
Немецкие ресурсы пролистывала, втайне надеясь узнать что-то о Генрихе. Честно говоря, отслеживала нагло и бесцеремонно. На искусствоведческие эссе Репина наткнулась нечаянно, удивилась: надо же, и здесь тоже. Причём, переводчик не указан, у большинства текстов нет оригинала на русском, то есть он пишет на немецком сразу. Ничего себе!
– В наше время, – глубокомысленно произнёс Клим, – можно жить даже в лесу, лишь бы там был вай-фай.
– Вай-фай в лесу – это из области фантастики, – высказался догнавший их и не слышавший начала разговора Южаков.
– Шу-урик, – нежно протянул Алёшка, – ты человек рассеянный. Здесь вай-фай ловится. А мы в лесу.
– Ловится, правда? – удивился Южаков.
– Ага, и без пароля. Только не везде. Места знать надо.
– В теремке точно ловится, – заметил Клим, первым поднявшись по ступенькам, ведущим к двери клуба. – Только нам сейчас будет не до него, ребят. Разберут нас, ох, разберут. По косточкам. И кровь всю выпьют.
Алёна вздрогнула. Вдруг поняла, что ей уже не всё равно, что предстоящее обсуждение волнует её. Ой, что будет! Да, и ей тоже придётся что-то говорить о чужих работах. Справится ли она, не опозорится ли?