– Кровь, скажешь тоже! – фыркнул Ястреб. – По головке погладят и отпустят. Богдана нет, Алисы нет… Георгиевны. Некому особо злобствовать. Юрьевна добрая, как рождественский ангел. Зильберштерн тоже.
– Зильберштерн? Павел Иосифович здесь? – Алёна подпрыгнула и захлопала в ладоши, как детсадовка. Надо же! – Я ведь у него училась.
– Ты училась? – опешил Алёшка.
– Да, в училище, как вы. Только много лет назад.
– Ох, извини, я не подумав ляпнул.
– Ничего. Извиняю.
Алёшка обернулся к Ястребу
– Коль! Колюня!
– Чего тебе?
– Почему ты решил, что Юрьевна – ангел?
– Разве нет?
– Злыдня. Ведьма. Ты просто не знаешь, тебя она на мороз без рукавиц не выгоняла.
– Ох, это когда было-то! Ни фига себе, ты злопамятный.
– Ага. Я такой.
Алёшка крутанулся на пятке, прыгнул вверх через все ступеньки и, мягко отстранив Клима, вперёд него проскочил в дверь клуба. Тигра скакнул тем же манером, догнал его. Когда Алёна вслед за остальными мальчишками вошла в просторный прохладный холл, этой парочки там уже не было. Объявились они в зале с опозданием, когда обсуждение работ кого-то из третьекурсников с фамилией на букву «А» шло полным ходом. Поздоровались, извинились, тихо встали в сторонке. Раскрасневшиеся, такие довольные оба. У Алёшки джинсы в пыли, на воротнике рубашки и в волосах – паутина.
Третьекурсника на букву «А» отпустили с миром.
– Бахрамов Тагир, ты готов? – спросила Юлия Юрьевна.
Тигра кивнул. Они с Алёшкой уже прикрепили к планшетам его работы, странные и притягательные, с исчезающими отражениями в чёрных зеркалах. А заодно и картинки-плакаты Клима, ему ведь тоже в первых рядах обсуждаться.
Планшеты расставляли вдоль стены, между двух окон. Обсуждаемый (так и хотелось сказать – подсудимый) становился рядом и покорно выслушивал замечания сначала от народа, а в завершение процедуры – от мэтров. Народ расположился на стульях, а кому не хватило – на потрёпанных гимнастических матах или просто на полу, на корточках. Мэтры восседали в продавленных креслах с разномастной обивкой. Их было трое, кроме Юлии Юрьевны и худощавого седовласого Зильберштерна, сидел нога на ногу не старый ещё бородатый дядька – Иван Дмитриевич Посередов из Союза художников. Сначала высказывались «народные» оппоненты, назначаемые Юлией Юрьевной, она строго следила за тем, чтобы никто не отмалчивался. Потом добавляли свои соображения «господа желающие», чаще всего не терпелось поделиться мнением вежливо-высокомерному Никите Ливанову, полной девице с косой до пояса (Юрьевна называла её Маней) и (кто бы сомневался!) Алёшке Кострову. Оценки последнего разительно отличались от тех, что давали Ливанов и Маня; поначалу Алёне казалось, будто он из одной лишь вредности переворачивает всё с ног на голову, но потом она сообразила: это у него такое своеобразное видение, и ведь в большинстве случаев он прав. Итог подводили мэтры. Зильберштерн чаще всего был краток и каждому желал творческих удач. Юлия Юрьевна выплёскивала многословные монологи, обобщая сказанное молодёжью. Посередов время от времени произносил нечто непредсказуемое, не несущее в себе, пожалуй, никакого разумного понимания в данном контексте. Алёне показалось: он и не пытается сказать нечто конкретное о работах, что у него перед глазами; его цель – удивить слушателей броскими фразами, для того и пришёл. Поговорили о грустных пейзажах перепуганной до полуобморока Ирочки Ветровой, и Иван Дмитриевич, развивая мысль, провозгласил:
– Краски русской природы так тусклы и невыразительны, что даже живопись на Руси переродилась в иконопись.
Если бы Алёна не сидела на мате, привалившись спиной к стене, а стояла, то она, наверное, села бы на пол от изумления.
– Это как? – громким шёпотом обратилась она к мальчишкам, ко всем сразу. – Он в окно хотя бы смотрел? Сосны красные, берёзы белые, трава зелёная, мать-и-мачеха вон сияет. Где тусклы, где невыразительны, вы что? И потом… иконопись разве не прежде светской живописи появилась? Тем более – пейзажной.
– Не обращай внимания, – успокоил Клим. – Это же Посередов.
– Вася в прошлом году такие фразы за ним даже записывал, – поделился Южаков. – Потом надоело.
– Подожди, он ещё про небесный комп расскажет, так ты вообще в осадок выпадешь, – хихикнул Алёшка.
– Не выпаду, – пообещала Алёна. – Я теперь ко всему готова.
Обсуждение шло медленно, к обеду остановились на букве «Д». Тигра шагал в столовую повеселевшим, для него самое страшное закончилось. Клим был недоволен – ожидал большего. Алёне, Алёшке и Сенечке предстояло пройти испытание после обеда.
– А меня, похоже, на завтра задвинут! – возмущался Ястреб. – Как всегда! Кто вообще придумал этот алфавит?
– Кирилл и Мефодий, – развёл руками Сенечка.
Перед Южаковым тоже маячила перспектива обсуждаться на второй день, но он не огорчался:
– Ничего, зато будет время продумать «последнее слово подсудимого».
– А его надо готовить заранее? – удивилась Алёна. – Я думала… это же ответ на критику, а откуда же ты можешь знать, что тебе скажут, пока не сказали?
– Обычно говорят одно и то же, – вздохнул Южаков.
Алёна пообещала рассмотреть его работы внимательней и высказать мнение, отличное от других.
– А мои? – ревниво потребовал Алёшка. – Кстати, про Тигрины ты вообще ничего не сказала.
– Тагир, хорошие у тебя картины, молодец, – исправила свою ошибку Алёна. – Такие они… завораживающие. Будто страшная сказка в самом начале, ещё никаких ужасов нет, но ты знаешь, что они будут, и замираешь.
Выслушав похвалу, Тигра улыбнулся смущённо:
– Спасибо.
В столовой на этот раз обошлись без выслушивания торжественных речей. Ну, и правильно, сколько можно. Съели салат из огурцов, помидоров и крупно нарезанного лука, щедро залитый сметаной, и горячий ароматный борщ. Принялись за остывшее второе. Алёна заметила, как Тигра отдал Алёшке котлету, а тот сгрёб на его тарелку со своей картошку. Алёшка оглянулся на неё виновато и объяснил:
– Он у меня мусульманин. А в котлете свинина.
И вывалил в Тигрину тарелку поверх пюре прибережённую порцию салата.
За компотом (с остатками утреннего печенья) вновь заговорили о картинах, своих и чужих.
– Тот парень, которого последним обсуждали, – заметил Клим, – неплохие вещи рисует. Графика такая… довольно жёсткая.
– Да, мне он тоже понравился, – сказал Алёшка. – Павел Дарницкий, кажется? Видел я его где-то… Не помню. Хочу его к нам позвать. Тигра, ты не против?
– Только посмей! – угрожающе произнёс Тагир Бахрамов.
– Да я про пьянку вечером. А ты что подумал, чудо полосатое? – расхохотался Алёшка. Тигра смущённо фыркнул в чашку с компотом.
Послеобеденное обсуждение шло немного быстрее, но при этом спокойнее утреннего. Алёна была первой, ругали её не очень злостно. Про небрежность сказали, так этот грех она и сама за собой знала. Вторичность… А как книжная иллюстрация может не быть вторичной? Слишком наоригинальничаешь, так герои будут непохожими, неузнаваемыми, снова не то и не так. Хвалили же сухо и неинтересно, даже Алёшка, хоть и был многословен, отделался общими фразами. Притомившиеся мэтры обо всех высказывались предельно кратко. Только неугомонный Посередов продолжал выдавать восторженные тирады ни о чём. Видимо, из любви к искусству. Своему. Ораторскому. Услышала Алёна и рассмешившую Алёшку теорию о небесном компьютере. Надо, мол, нам, творческим людям, суметь к нему, всемогущему и всеведущему, подключиться, обманом выведать пароль и качать, качать, качать неведомую доселе информацию. Во как! Техногенный вариант божественного дара. В скандинавских мифах Один мёд поэзии воровал, а Иван Дмитриевич предлагает небесным хакерством заняться. Очень так по-молодёжному. Весело. Самое странное, что он-то не шутил, весьма серьёзно всё это излагал, с неким пафосом.
В целом же царила дремотная атмосфера. Или это от духоты в зале клонило в сон? Впрочем, дважды Алёне пришлось встряхнуться и немного повоевать, защищая тех, на кого единодушно накинулись Маня, Никита и расхрабрившиеся Смирнова с Ольховской. В первом случае это была девочка-анимешница: даже не студентка училища, а школьница, совсем ребёнок. Во втором – Алёшка, к которому господа поборники православной нравственности прицепились из-за ненадлежащих сюжетов его работ. Сатанизм в них усмотрели и всякое такое. А в грустных артах девочки Коваленко – видимо, тлетворное влияние Запада. Востока, то есть, Япония же, мать её. Такое вот «не наше» это всё.