Тут Алёна и подскочила. Какое «не наше», если собственное, родное, наболевшее из души прёт? Хандра Онегина, «пустыня отрочества» у Толстого – тоже не хрен собачий. И хихикать не надо, пожалуйста, а то она вместо огородно-зоологического ка-ак скажет прямым текстом, вот они тогда попляшут все.
– Что привязались к ребёнку? Ребёнок свои эмоции выплёскивает в творчество. Да, вот такое клише выбрала. Чужеродное. Не всем девиц в красных сарафанах с морковкой в руках изображать. Да, унесло в огородную тему, а кто виноват, что вокруг сидят овощи безмолвные, одна я заступаюсь. Ладно, не совсем одна. Секунду. Я договорю. Это ведь не копии, это арты. Собственное творчество, только в стиле… вот в таком. Так почему нельзя-то? Почему в стиле русского лубка или советской новогодней открытки – это ах, как здорово, а так, как у неё… Да ну вас!
Вот как-то примерно так и было. Буря эмоций и ни одной разумной мысли. Почти. Но она и вправду была не одна, это радовало. После неё в защиту анимешницы Коваленко выступили Алёшка и (вот удивительно!) робко молчавший до этого Сенечка. А за обвинённого в сатанизме Кострова вперёд Алёны (пока та собиралась с мыслями) вступился тот самый красавец, из-за которого у Алёшки с Тигрой чуть не вышла размолвка. Павел Дарницкий. Был он, похоже, ровесником Алёны или помоложе на год-два. Ростом пониже, чем Алёшка и Тагир, но выше Клима и остальных ребят. Накачанный – рельеф мышц заметен под обтягивающей футболкой. Немного похож на Кирюху, как подумалось ей поначалу. В молодости, пока тот не обрюзг, не растолстел. На самом деле, если присмотреться, – нет, борода только похожа, а черты лица совсем другие. Показалось. Вспомнился Кирилл, может быть, вот и…
У Алёшки же появился повод зазвать Дарницкого на вечеринку. Потому что «нам понравились ваши картины, и мы хотим поговорить о них с автором» – это не повод. А в авантюре «наша девушка хочет с вами познакомиться» Алёна отказалась принимать участие. Правда, это был бы для неё шанс выполнить Динкину программу-максимум. Но не хотелось почему-то. Возможно, если бы Павел первым подошёл, что-нибудь из этого и получилось бы. А так… навязывать человеку своё общество… ну уж нет! Однако теперь это было не нужно, поскольку Алёшка выловил Пашу на выходе из зала, чтобы сказать спасибо за поддержку, разговорился с ним, и за ужином тот уже сидел рядом, а насчёт вечеринки… да просто не о чем говорить, всё решилось само собой.
Паша оказался обладателем бесценного сокровища – трёх бутылок водки. У ребят была только одна, что на большую компанию, как они считали, маловато. Ястреб уже подбивал Алёшку отправиться в экспедицию – в ближайшую деревню за самогоном. При этом денег ни у того, ни у другого не было, как они собирались выкручиваться – уму непостижимо. Так что благодаря Паше рискованное мероприятие отменилось. Алёна была этому рада, честное слово.
Оказалось, что у Алёшки есть какие-то тайные связи с работницами кухни. Во всяком случае, когда он привёл туда Тигру и Алёну, тётеньки в белых халатах обрадовались, что он жив, посетовали, что до сих пор такой тощий, и вручили ведро картошки и крупную луковицу. Всё это Алёна с мальчишками в три ножа быстро почистили-нарезали, промыли как следует и высыпали на большую сковороду с кипящим подсолнечным маслом. Кроме того, им были выданы буханка чёрного хлеба, пакет майонеза, букет гнутых алюминиевых вилок и баллон (так в Славске называют трёхлитровые банки) яблочного компота. Под шумок Алёна выпросила кружку для сцеживания молока (груди набухали всё ощутимее), и ей принесли алюминиевую, литровую, взяв с кормящей мамы обещание непременно вернуть вещь перед отъездом. То же относилось и к вилкам. Более никакой посуды выдано не было, ибо она предмет хрупкий и в черепки и осколки легко превращаемый. На что Алёшка радостно сказал, что стаканов полно пластиковых, а тарелки и вовсе не нужны.
В коридоре спального корпуса Колька Ястреб перебрасывался с двумя третьекурсниками капюшоном от куртки Южакова. Сам Шурик бегал между ними, подпрыгивал, тщетно пытаясь вернуть предмет одежды. Алёшка, со звоном роняя вилки, кинулся на Кольку, чтобы отнять капюшон. Они сцепились, упали и покатились по полу. Проходивший мимо Зильберштерн артистично схватился за голову и крикнул в ухо своей выпускнице, безошибочно распознав в ней старшую:
– Задорожных! Угомоните свой детский сад!
Алёна метнулась в комнату ребят, бросила на стол хлеб и майонез, схватила веник и вернулась в коридор – угомонять. К счастью, применить оружие не пришлось, вероятно, вид разъярённой Алёны с взлохмаченным веником в руках сам по себе был устрашающ для нарушителей порядка.
– Ну-ка, марш по комнатам! И чтоб тихо мне!
Все моментально разбежались, исчез и Южаков вместе с капюшоном.
Оставив веник, Алёна отнесла кружку к себе и вернулась в комнату мальчишек. Заставила Тигру нарезать хлеб, а Ястреба – вскрыть консервы. И всё. Стол накрыт. Осталось только найти стаканчики (они оказались в полупустом пакете Клима) и сполоснуть под краном в туалете поднятые с пола вилки. Паша пришёл, нежно прижимая к груди обещанные три бутылки. Появился Сенечка с гитарой. Затем Алёшка притащил и грохнул на середину стола горячую сковороду с картошкой.
Алёну захлестнула тёплая волна ностальгии. Студенческая пьянка, надо же, совсем как в молодости. Правда, кое-что её смущало, конечно. Например, количество спиртного. Если учесть, что некоторые вообще пить не собирались, то на остальную часть компании – не многовато ли? И то, что большинству собравшихся нет восемнадцати, тоже нехорошо. Правда, в годы её молодости официально пьянствовать дозволялось с шестнадцати. Современные дети взрослеют позже, видимо. Или, наоборот, раньше? Фиг поймёшь. Они разные все. Сенечка вообще похож на пятиклассника, тихого и старательного. Настраивает гитару, пользуясь какой-то программой в телефоне, подтягивает струны, склонив голову набок и высунув кончик языка от усердия. Тигра забился в угол кровати, тоже с телефоном. На экране на желтоватом фоне сплошной текст. Книгу, что ли, читает? Ястреб с Алёшкой двигают ближе к столу вторую кровать. Клим сосредоточенно выпрямляет вилки, и ему это неплохо удаётся.
А Паша… О чём он думает? Не о том ли, о чём и она, – что человек, проживший три десятилетия, достигший порога зрелости, в окружении юных существ ощущает себя поначалу таким же, как они… На какое-то время. Недолго. А потом, как снежная лавина, обрушивается на забитую ненужным опытом голову и опустившиеся под грузом повседневных забот плечи осознание того, что жизнь проходит. Проходит! Мы никогда не станем прежними: свободными, открытыми миру и способными развиваться. Тридцать – это предел. Планка, которую не перепрыгнешь. Мы не можем создать ничего нового, мы будем теперь только бесконечно повторять то, что уже было придумано когда-то. Нами или не нами. Мы, тридцатилетние, – не художники, а машины по производству многочисленных копий. Живые ксероксы. И небесный комп тут ни при чём, своего хватает, заглючившего, – того, что в голове. Если не сумеешь добавить мудрости и глубины понимания, то останешься в круговороте этом навеки. Вот почему молодой художник может быть гениальным, старый может. Первый в силу жизненной энергии, второй – благодаря той самой мудрости. А тридцатилетний – нет. Но если зачатки мудрости имеются в тебе, ты не станешь завидовать бурному творческому росту таких вот ребятишек, не станешь препятствовать их развитию, в какую бы сторону оно ни шло, пусть даже совсем для тебя неприемлемую. Не будешь крылья им подрезать на свой манер, потому что твои коротки, а они, маленькие засранцы, затеяли выше тебя лететь. Наоборот, беречь их станешь и уничтожишь всякого, кто посягнёт на их свободу. Да, Паша? Поэтому мы здесь, ты и я?
Или нет? Она-то – да, а вот он… Загадка.
Павел стоял посреди комнаты, задумчивый такой, сложив руки на груди по-наполеоновски. Смотрел… не на неё, нет. На неё – как-то вскользь. На пацанов – несколько внимательнее. На всех по очереди. Пожалуй, не выделяя никого особо.