Мальчишки придвинули кровать так, что её край стукнулся о ножки стола, и всё стоящее на нём подпрыгнуло. Хорошо, что не разбилось и не пролилось. Алёшка плюхнулся на матрас навзничь, пружины взвизгнули и застонали под тяжестью его тела. Колька Ястреб тут же упал на него. Гос-споди! Дурачатся, или?.. Или. Ястреб пытался поцеловать Алёшку, тот поначалу уворачивался, а потом вдруг расслабился, притих, подчинился. Тигра… казалось, он так увлечён чтением, что ничего не замечает вокруг. Ага, как же! Быстро и аккуратно отложив телефон, нырнул под стол (это был кратчайший путь), добрался до Ястреба, схватил за плечи, встряхнул изо всех сил. Развернул к себе лицом, посмотрел в его шалые глаза и сказал на удивление спокойно и серьёзно:
– Ястреб, я тебя убью. Если ещё хоть раз… я тебя точно зарежу, обещаю.
Отпустил его, обошёл стол и вернулся на своё место.
Паша коротко усмехнулся, покачал головой. Никак не прокомментировал ситуацию. Просто сел рядом с Сенечкой и покровительственным тоном предложил:
– Давай помогу настроить.
Тот охотно отдал ему гитару.
Алёне сделалось не по себе, и она заторопила всех за стол. Клим открыл бутылку, разлил водку по стаканам. По чуть-чуть. Алёне и Тигре как непьющим были презентованы три литра компота, но тотчас же щедрый дар был отобран – понадобилась запивка для Сенечки.
Выпили «за встречу» и «за нас, таких талантливых», и вдруг Клим сказал:
– Люди, а где Южаков? Птицы, куда вы Шурика дели, признавайтесь!
– Не знаю, где он, я здесь был всё время, – буркнул Ястреб.
Сенечка Синицын сказал:
– Шурка отказался идти, у него обсуждение завтра.
– У меня тоже обсуждение. Но я здесь, – резонно заметил Колька.
– Обсуждение после обеда, с утра пленэр, и его можно проспать, – объяснил Алёшка. Похоже, в здешних порядках он разбирался лучше всех.
– Пленэр, здорово! – обрадовалась Алёна. – Я пойду. Только я не знала, и у меня с собой ни красок, ни бумаги.
– У меня в рюкзаке возьмёшь, – расщедрился Алёшка. – Там карандаши, акварель и кисточки. Бумагу Юлия Юрьевна выдаст. А я с утра буду дрыхнуть, пожалуй. Что я – пленэров не видел?!
– Так что с Южаковым? – напомнил Клим.
– Мне кажется, он обиделся, – предположил Сенечка. Вы его всё время обижаете.
– Я – нет, – сказал Клим.
– Ладно. Иду извиняться, – решился Алёшка. – Коля, пойдём со мной. Ой, нет, с тобой по тёмному коридору… Тигра, давай лучше ты!
– А мы пока выпьем, – схватился за бутылку Паша.
– Нет, выпьем, когда все вернутся, – пресекла незаконную деятельность Алёна. – И руку не меняем, примета плохая. Пусть Клим разливает.
Поставила перед Сенечкой свой стакан компота, а содержимое недопитого, в который Паша влил добрых полтораста граммов водки, демонстративно выплеснула в открытое окно, на клумбу с маргаритками. Вот зачем он так, а?
За окном сумерки сгущались и переходили в ночь. Вдалеке, за соснами, двигалась цепочка жёлтых огней. Поезд? Да, там железная дорога, переезжали же её, останавливались у шлагбаума. Электричка, наверное. На Москву. Или из Москвы. Алёна вдруг осознала, что не может определить направление. В какой стороне Москва? Славск? Её городок, где, наверное, уже десятый сон видит Стёпка? Что она делает в этом пионерлагере с гриновским названием, в компании пьяных подростков? Надо домой, к маме, к Стёпке. Нафиг эту компанию, нафиг это творчество! Нафиг эту жизнь.
В дверь постучали. Алёна собралась было открыть, но Клим её опередил. В комнату вкатилась, как колобок, пухленькая девчушка.
– А мне Алёну Задорожных. Ой, добрый вечер! Это вы?
Алёна даже не поняла поначалу, кто это, но когда девочка начала её благодарить за слова на обсуждении, сообразила: Коваленко, анимешница с причёской в сиреневых тонах. Инна, кажется. Или Ира?
– Я сначала заглянула в ту комнату, в конце коридора. А там эти сердитые тётки. Они сказали, что вы здесь, – тараторила она. – Я попрощаться зашла. Сейчас уезжаю, за мной папа на машине…
Стоп. Это уже интересно. Машина до Славска. Если попросить подбросить до автовокзала, то на последний автобус до Лучни можно успеть. Сердце стукнуло невпопад, и грудь затяжелела от молока. К Стёпке! Алёна метнулась за сумкой, благо та стояла неразобранная у кровати. Торопливо зашагала вслед за девочкой к воротам лагеря. По мокрой от вечерней росы траве. Ира болтала всю дорогу о том, как много для неё значит уметь рисовать, а потом побежала к серебристой «ауди», заскочила на заднее сиденье. Её отец открыл переднюю дверь.
– Садитесь. Сумку можно в багажник, если хотите.
– Ничего, я так.
Окинула грустным взглядом лагерь в последний раз. В последний? Неужели она покинет его, как дезертир, даже не попрощавшись с ребятами? С Алёшкой… Вчера ещё не знала, что этот пацан существует на свете, а сегодня за день вдруг прикипела к нему, будто он был всегда. Будто младший братишка, которого у неё никогда не было. Или старший сын. А что? Эрик стал бы таким, если бы вырос. Через тринадцать долгих лет. Если бы…
– Ну, что?
– Я не поеду, – сказала Алёна. – Извините.
Порывисто обнялась с высунувшейся из машины Иркой, развернулась на сто восемьдесят и пошла обратно.
В конце концов, Стёпка с бабушкой и дедом. Позвонила ведь, пожелала спокойной ночи. И вдруг приедет после двенадцати ни с того ни с сего. Будет топать по комнате, греметь чайником на кухне, будить всех. Оно надо? Ничего со Стёпкой не случится. А вот с Алёшкой – может. И с Сенечкой. С Сенечкой!.. Кстати, она ведь так и не услышала его песни. И не узнала, удалось ли ребятам вымолить прощение у обиженного Шурика. Ну, и как бы она уехала? Только извелась бы. Ведь даже телефонов ни у кого не взяла, думала: успеется, два дня впереди. Ну, вот они и впереди. Вернулась же.
Смирновой и Ольховской её прогулка с вещами по территории лагеря показалась дикой. Ребята же отнеслись к этому спокойно. Ну, подышала свежим воздухом, заодно и сумку со свитером проветрила. С кем не бывает? Когда она вошла, Клим и Колька сидели на подоконнике, курили. И Паша курил, стоя рядом. Дым улетал в окно. Сенечка перебирал струны гитары, наигрывая что-то вроде «Кузнечика» всем известного.
Почти сразу шумно ввалились в дверь Алёшка и Тигра. Втащили за собой Шурика. Южаков был замотан в одеяло и походил на кокон, с одной стороны из которого торчали голые ноги в тапочках, с другой – кудлатая голова на тонкой шее. Лицо его и даже уши и шея покраснели (видимо, от смущения). Он сопротивлялся, но как-то лениво.
– Ястреб, извиняйся давай, твоя очередь! – крикнул Алёшка.
Колька швырнул окурок за окно, сделал шаг в сторону Южакова.
– Шур, ты меня прости. А капюшон я пришью, если что.
– Да он пристёгивается. Ладно, Коля, всё норм. Я пойду? – обратился он к Алёшке.
– Куда ты пойдёшь? Тигра, давай его наверх, пока не сбежал!
Алёшка и Тагир приподняли стыдливо запахивающего одеяло Шурика и посадили его на шкаф. Туда же ему подали стакан водки, налитый до краёв (штрафную!), ополовиненную банку мясной тушёнки, в которую насыпали ещё и картошки, маринованный огурчик и ломоть хлеба.
– За примирение! – выкрикнул Алёшка. – Пьём за всеобщее примирение!
– И за мир во всём мире, – пробубнила себе под нос Алёна, чокнувшись с Тигрой стаканом воды из-под крана, так как компот неожиданно закончился, в банке остались только яблоки.
Болтали о живописи, о кино и музыке, обо всём на свете, перебирали яркие моменты прошедшего дня, вспоминали приколы из интернета (многих шуток Алёна не понимала, но разъяснений не требовала, улыбалась из вежливости). Сенечка взялся всё-таки за гитару и сыграл «Восьмиклассницу» Цоя и «Батарейку» группы «Жуки». Пел он хорошо, правда, тихо, почти шептал. Зато подпевали хором так, что стёкла дребезжали. Затем Паша отобрал гитару и запел подходящее к случаю:
Ну-ка мечи стаканы на стол,
Ну-ка мечи стаканы на стол,
Ну-ка мечи стаканы на стол
И прочую посуду.
Мне говорят, что пить нельзя,
Мне говорят, что пить нельзя,