– Это значит, что тебя от меня тошнит? – спросил Ястреб.
Алёшке не хотелось затевать философскую беседу. Он коротко и честно сказал:
– Да.
И вышел из комнаты.
У раковины в «предбаннике» туалета завис надолго. Плескал в лицо холодной водой, полоскал рот и горло. Вроде бы даже ещё полегче стало. Физически. Морально – нет. Прокручивал в памяти события прошедшего дня, разговоры. Что не так? В чём ошибся? Когда именно нужно было самому себе сказать «стоп»? Получалось: всё делал правильно, но результат от этого не зависит.
Открылась дверь. Вздрогнул, обернулся. Алёна. Пожалуй, её единственную сейчас рад был видеть. Перед остальными пришлось бы оправдываться, долго и бестолково доказывая, что не виноват. Клим, кстати, не исключение. Алёна не стала ни упрекать, ни задавать вопросов. Привстала на цыпочки, протянула руку и погладила его по голове.
– Ещё, – попросил Алёшка. – Гладь ещё.
Алёна провела правой рукой по его голове несколько раз. Расправила пальцами спутанные прядки.
– Лохматый какой. Что хоть с тобой делали, бедняга? Надо тебя причесать. И косички заплести.
– Заплети, – согласился Алёшка.
Левой рукой она прижимала к груди литровую кружку из столовой. На дне её плескалась белая жидкость.
– Что это?
– Молоко. Моё.
– Что ты с ним хочешь сделать?
– Вылить в раковину.
– Дай сюда, – потребовал Алёшка.
Взял кружку двумя руками. Поднёс к лицу, вдохнул запах. Да, именно так. Домом и мамой. Детством. Медленно, маленькими глотками выпил. Молоко оказалось сладковатым на вкус, как разведённая тёплой водой сгущёнка.
– Что ты делаешь? Зачем ты…
Он-то думал, её невозможно ничем смутить. Такая непрошибаемая. Как же. Сцепила пальцы, пытаясь унять дрожь рук. Лицо покраснело, как у Южакова, когда его в одеяле сажали на шкаф.
– Ты хоть сам понял, что ты сотворил, горюшко моё?
– Конечно. Теперь ты – моя мама.
Ничего не сказала, вздохнула только, прижалась к нему, головой уткнулась куда-то в подмышку. Какая же она маленькая всё-таки, ниже Сенечки. Обнял её. Подумал, что сейчас вот заплачет. Не заплакал. Просто стояли и молчали. Долго.
Потом Алёна сказала:
– Пойдём воздухом дышать.
– Холодно, – поёжился Алёшка.
– Я тебе свитер принесу, он тёплый.
И принесла. Пушистый, с яркими цветными полосками.
– Надевай. Ух ты, он тебе по длине как раз, даже рукава не коротки, надо же.
– Хороший, – сдержанно похвалил Алёшка. – А чего он такой… радужный? Специально, что ли?
– Что? Блин… даже в голову не приходило, пока ты не сказал. Это моя мама вязала, и я немного. С размером промахнулись. А тебе нормально, только широковат, но это ничего. Хочешь – забирай насовсем.
– Хочу, – сказал Алёшка. – Спасибо. Люблю яркую одежду. Помню, маленький был – злился, когда бабушка покупала что-нибудь очередное серо-коричневое. Под цвет грязи.
– Ох, у меня то же самое, только наоборот. Мама пыталась меня одеть в розовый кошмар в кружевах и бантиках, чтобы я выглядела, как нормальная девочка. Бр-р! По мне – серое вполне прилично смотрится.
Она и сейчас была в светло-серой куртке, с серебристым платком на шее. Шли они по тропинке к воротам. А куда ещё? До этого заглянули к ребятам, убедились, что всё в порядке. Сенечка пел: «Белые обои, чёрная посуда…», Тигра по-прежнему что-то читал в телефоне, а Южаков любопытничал, заглядывая ему через плечо. Не со шкафа, конечно. Сидел на кровати, и не в одеяле, а в Климкиных запасных спортивных штанах и майке. Клим заваривал чай. Водки на столе не было, зато появились конфеты и разломанная на дольки шоколадка «Альпенгольд». На второй кровати уселись две длинноногие девицы – видимо, хозяйки сладостей и чайника. Алёшка нахально умыкнул горсть конфет (одну тут же вручил Алёне), сообщил, что они идут прогуляться, а Колька, похоже, дрыхнет, и лучше его не будить. Затем поманил Клима в коридор и тихо сказал ему:
– Мелкого в одиночку не выпускай, ладно? Особенно в душ и туалет.
– Понял, не дурак, – хмыкнул Бровкин.
За воротами стояли несколько автомобилей.
– Эх, знать бы, какая из машин Пашина! Устроил бы ему, – мечтательно протянул Алёшка.
– Колёса бы проколол?
– Можно и поинтересней придумать. Чтобы надолго запомнилось. Взрывчатку, например. У Клима есть. Дома, правда.
– Нет уж, давай без диверсий, – попросила Алёна. – Террорист недоделанный. Поймают ещё.
– Уже ловили, и не раз, – похвастался Алёшка. – Отпустили. За недостатком доказательств. Мир не без добрых людей, знаешь ли.
– За что хоть? – поинтересовалась Алёна.
– За творческие проекты.
– Что ты такого творишь, что тобой полиция интересуется?
– Иногда даже ФСБ. Ну, из последнего… Мы с Климом вывалили ведро говна на крыльцо военкомата. Это была протестная акция против коррупции.
– Ухи тебе открутить надо. И Климу. Я думала, уж он-то – серьёзный человек.
– Он серьёзный. Он в Союзе анархистов состоит, в московском. У них знаешь какая дисциплина!
– Дисциплина. У анархистов. Как сказал бы сам Клим – не верю.
– Заметила, да? Это у него с детства. Присловье такое. Станиславский, блин.
– Кстати, когда я сказала про Павла, он тоже сначала так говорил. Но поверил всё-таки. И отправил Колю разбираться.
– Стоп, так это Клим Ястреба послал? Я думал, он сам.
– Сам, конечно. Но Тагирка тоже рвался в бой. А Клим сказал: пусть Колька идёт один, так логичней будет.
– Молодец, Клим. Некоторых вещей Тигре лучше не знать. А у Кольки опять же свой интерес.
– Что было-то? – уточнила она. – Драка?
– А вот сейчас ты совсем не Шерлок Холмс. Не, всё решили мирным путём. Но, жаль, не навсегда. Возможно, он ещё вернётся.
– Возвращался. За телефоном. Вид у него был такой возбуждённый, я и решила, что подрались.
– Возбуждённый, ага. И неудовлетворённый. Сам виноват, вот и пусть мучается.
– А вы с Колей – пропали и пропали. Ребята хотели идти искать вас.
– Кто?
– Тагирка и Сеня. Я отговорила их.
– Вот за это благодарю. А то ещё нашли бы…
– Что хоть у вас происходило?
– Приходили к компромиссу. Чтобы и волки сыты, и овцы целы.
– И пастух – прости, господи, душу грешную…
– Что?
– Сожрали, говорю, волки пастуха. Не бывает безболезненного компромисса, всегда приходится чем-то жертвовать. Либо кем-то. Да?
– Ничего, пастухи – они люди привычные, – мрачно усмехнулся Алёшка.
За разговором они вышли за территорию лагеря и брели уже по настоящему лесу. Тропа в темноте была не видна, и Алёшка даже не помнил, где она должна быть. Двигался, руководствуясь каким-то звериным инстинктом. Алёна взяла его за руку. И правда, как мама с сыном.
– Нам обратно не пора? – спросила она.
– Устала?
– Нет, но… пить хочется.
– Вообще-то я веду тебя к роднику. И он ближе, чем лагерь.
– Тогда – вперёд!
До источника добрались довольно быстро. Сосновый бор перешёл в смешанный лес, Алёшка углядел ориентир – берёзу с двойной вершиной – и повернул к ней. Услышал шум воды. И Алёна услышала.
– Ручей журчит. Это он, да?
– Да. Смотри, прямо по курсу.
– Ох ты! Просто чудо.
Ничего чудесного, конечно, не было. Деревянные мостки с лестницей и перилами; торчащий из земли кусок трубы; рассыпающийся звонкими брызгами небольшой водопад; довольно глубокий пруд и вытекающий из него в направлении Волги ручей. Но, наверное, подумал он, Алёна давно родников не видела или вообще никогда. Оказалось – первое, нагляделась она на них достаточно, всё детство провела в походах (вот повезло!), а сейчас включилось у неё ностальгическое ликование.
Спустились на деревянную площадку, подставляли под струю ладони ковшиком, умывались, пили маленькими глотками – от ледяной воды ломило челюсти.
– Мы такие эгоисты, – сказала Алёна. – Ребята проснутся, их наверняка сушняк будет мучить. Им бы водички из родника.
– А что? Наберём и принесём.
– В ладошки? Посуду никакую не взяли.
– Во-он там, видишь? В кустах. Туристы бутылки оставили. Сполоснём и нальём.
Сполоснули и налили. А что такого? Потом Алёшка полез купаться. Алёна отказалась. Пока он плескался в пруду, с двумя полторашками родниковой воды в руках поднялась по лестнице и вышла на тропинку. Медленно. Не обернулась ни разу. Жаль. Почему-то Алёшка хотел, чтобы она на него посмотрела.