Промолчала. Встала. Взяла сумку, вынуть из которой свои тапки-расчёски так и не удосужилась, вышла за дверь. В спину ей бросили:
– Опять куда-то попёрлась.
Алёна постояла с сумкой посреди коридора, помедлила, а потом решительно шагнула в комнату ребят.
Все, конечно, спали уже. Нет, не все. Клим приподнялся, взглянул на неё изумлённо.
– Ты чего? из дома выгнали?
– Не, я сама ушла, – весело сказала она. – Можно, я тут у вас… на стуле посижу?
– Не выдумывай, на стуле. Сейчас тебе кровать освободим, эти деятели на одной поспят. Эй, Костров!
Алёшка, похоже, спал крепко. Клим сдёрнул с него одеяло, поднял парня, держа его за плечи и под коленки. Алёшка тихо застонал и обхватил Клима за шею.
– Блин! – выругался тот. – Зараза. Потом будет утверждать, что это он во сне, нечаянно.
Сделал два шага и выгрузил Алёшку под бок к Тигре. Вернулся к себе, залез под одеяло. Алёна сняла кроссовки, скинула куртку и тоже легла. Ненадолго. Через четыре часа надо было уже выходить на пленэр.
…Трава была мокрая от росы. Складных стульев на всех не хватило, и парни и девчонки с этюдниками или с фанерными планшетами на коленках пристроились кто где – на ступеньках клуба (где ловился вай-фай), на досках и чурбаках. Алёна и Южаков сидели на бревне, с которого открывался дивный вид на одинокую сосну на фоне ясного неба с вытянувшимися в цепи облаками. Писали акварелью. У Алёны всё плыло, сливалось и перемешивалось, а Шурик работал в технике, похожей, скорее, на гуашь, крыл небольшими мазками, многослойно, но не теряя при этом прозрачности фона. На светлом небе тёмно, остро, почти выпукло проступали сосновые лапы.
– Школа Андрияки? – спросила Алёна.
– Я был на его мастер-классе, – кивнул Шурик. – Но это другая техника, у меня по-своему.
– Раньше считала, что такое только для натюрмортов подходит, никак не для этюдов, – призналась Алёна. – Оказалось – нет, у тебя вон как классно. А у меня утекло.
– Да? Я думал, это ты специально. Такая загадочность получилась. Будто калейдоскоп за пару секунд до того, как сложился узор.
– Красиво сказал, – похвалила Алёна. – А я про такое даже не думала. Само получилось.
– Ой! Юрьевна идёт. К нам, – Шурик заметно занервничал. Почувствовал себя школьником под строгим взором требовательного педагога. Преподавателей из училища (того же Пал-Иосича) не боялся, а тут… Видимо, сказывалась недобрая память детства. Юлия Юрьевна, впрочем, к акварели студента Южакова отнеслась в целом одобрительно. Сделала несколько замечаний, все по существу. Шурик кивал, соглашался, рвался исправить немедленно. Алёне же сказала строго:
– Небрежно, барышня. Свежо, талантливо, не спорю, но небрежно. Куда вы торопитесь? Акварель суеты не любит. Советую вам дождаться, когда подсохнет, и проработать детали. Можно пастелью. Как так – нет? Попросите… ну, хотя бы у Насти Корзун. Сошлитесь на меня, скажите: Юлия Юрьевна велела.
Алёна по примеру Южакова кивнула несколько раз.
– Вы своей манерой «мах-мах по сырому, вскочили и побежали» знаете мне кого напоминаете? – вдруг спросила Юлия Юрьевна и сама же себе ответила. – Кострова Алёшу. Знакомы с ним? Впрочем, что я спрашиваю, вы же, наверное, его сестра. Нет? Внешнее сходство просматривается.
– Разве? – удивилась Алёна.
– Я вам как портретист говорю. Вы тёмненькая, он блондин – и вся разница. А остальное один в один: овал лица, разрез глаз, нос, губы. Точно не родственники? Ну, ладно. Где он, кстати? Шура Южаков, где вообще вся ваша знаменитая банда? – обратилась она к Шурику. – Никиту и Настю вижу, но как раз с ними вы вроде как в ссоре сейчас, верно?
– Не совсем, но… пожалуй, так, – согласился Южаков.
– А остальные? проспали?
– Проспали, Юлия Юрьевна.
– И Синицын проспал? Не верю, – сказала она с Климкиной интонацией. – Арсений у нас птаха ранняя, во всех походах мы с ним на утренней заре посуду мыли.
– Человеку свойственно меняться, Юлия Юрьевна, – вздохнул Южаков.
– Послушай, Шура, – сказала она. Ласково, но с нажимом, очень так по-учительски. – Разъясни мне, пожалуйста, суть конфликта между студентом Ястребом и депутатом городского совета Дарницким.
Он ещё и депутат? М-да… Точно, Клим ведь говорил что-то такое. Алёна замерла с кисточкой в руке. Что дальше?
– И каким боком тут замешан Синицын? – задала ещё один вопрос Юлия Юрьевна, не дождавшись Шуркиного ответа.
– Дарницкий первый полез, – попытался разъяснить всё по-порядку Южаков. – Сначала Клим сказал ему…
– Шур, давай договоримся: студент Бровкин даже рядом не стоял. Он и так на учёте, ему лишние проблемы не нужны. Тем более, Бровкина нет на видео.
– Видео? – опешил Южаков.
А Алёна чего-то подобного ожидала.
– Да, в это трудно поверить, – сказала Юлия Юрьевна, – но видео ходит по интернету, набирает тысячи лайков. Немалые тысячи.
– А что там?
– Драка, сударь. Безобразная драка в узнаваемых интерьерах санузла детского лагеря «Алые паруса». С участием студента второго курса художественного училища, несовершеннолетнего Николая Ястреба и… человека, похожего на депутата Павла Дарницкого. Ну, и несовершеннолетний студент Арсений Синицын на заднем… хм… плане. Поспешно приводящий в порядок свою одежду. Вот я и хочу знать – что этому предшествовало?
– Дарницкий приставал к Синицыну, Ястреб вступился, – кратко объяснил Шурик.
– Приставал – в каком контексте? – уточнила Юлия Юрьевна. – Это важно.
Южаков смутился.
– В контексте сексуальных домогательств, – вмешалась Алёна. – Извините, я тоже случайно в курсе.
– Так-так, – пробормотала Юлия Юрьевна. – Я это предполагала. Разумеется, у господина депутата иная версия. А скажите мне, кто принёс алкоголь на это ваше сборище?
– Дарницкий! – в один голос выпалили Алёна и Южаков.
– У нас компот был, – сказала Алёна. – С яблоками. Спросите у бабушек в столовой.
– И чай, – добавил Южаков. – Спросите у Снежаны и Кристины.
Разумеется. А бутылка Клима в этой саге не участвует. Как и сам Клим.
– И ещё, – сказала Алёна. – Может быть, это важно. Может быть, нет. Но Дарницкий подливал водку в стакан с компотом Синицыну, пока тот отворачивался. И такое видео тоже есть. Если надо… – Алёна дотронулась двумя пальцами до кармана, где был телефон.
– Спасибо, барышня! – искренне обрадовалась Юлия Юрьевна. – Как вас, кстати, звать-величать?
– Алёна.
– Спасибо, Алёна, за содействие. Возможно, спасибо даже за будущий ремонт в художественной школе. Загадывать заранее не будем, но чем чёрт не шутит… Не удаляйте видео, ладно?
– Ладно. И никому не говорить, да?
– Ни единой живой душе. Даже вашему родственнику Кострову. Ему – особенно.
– Да не родственник он! А почему – особенно? Алёшка не разболтает.
– Вы уверены? То есть… просто так не разболтает, конечно. А вот адресная передача информации не исключена. Про стокгольмский синдром слышали?
– Про стокгольмский… боже мой! Выходит, вы всё про них знаете. И вам не приходило в голову как-то помешать, прекратить?
– А как вы себе это представляете? – вздохнула Юлия Юрьевна. – Деструктивную деятельность Кострова возможно прекратить только вместе с самим Костровым… если вы ещё не поняли. Он как дождь, град, цунами. Явление природы, стихийное бедствие.
– Я не о нём, Юлия Юрьевна, я…
– О подпольных борделях, барышня? С этой гнилью надо бороться таким же образом, как и с любым нарывом, – вскрывать. Но с этим нельзя торопиться. Ни в медицине, ни в жизни. Расковырять гнойник на грязном теле проще простого, а на его месте два, три таких вскочит. Значит, сначала надо готовить почву: мыть, чистить, дезинфицировать. В нашем случае – двигать окна Овертона, то есть создавать общественное мнение, положительное, чтобы к ребятам из меньшинств относились, как к равным. Спокойно, с пониманием, без истерик этих. С инвалидами носимся, как с писаной торбой: доступная среда, пандус в каждую школу. А тут даже ничего такого не надо, иногда достаточно просто доброе слово сказать. В нужное время и в нужном месте. А если их и в школе, и во дворе, и дома гнобят, высмеивают, избивают, они куда за этим добрым словом потянутся? Вот именно. При отсутствии иных вариантов…