Богдан даже не помнил, по какому поводу была пьянка, отчего однажды ввалилась в его квартиру развесёлая компания художников. То ли чью-то персональную выставку обмывали, то ли премию, то ли вступление кого-то из них в Союз. Было это зимой, под Старый Новый год, кажется. Мама отправилась в гости к подруге Маргарите Ивановне Посередовой с ночёвкой, а сам он был настроен на тихий вечер в одиночестве. Подумывал: посмотреть фильм, почитать что-нибудь или завершить всё же статью, которую давно и тщетно ждал от него ответственный секретарь журнала «Вопросы искусства». И вдруг… без предварительного звонка даже, чего он, кстати, терпеть не мог, бесцеремонный Посередов возник на пороге с группой малознакомых и совсем незнакомых товарищей и двумя бутылками коньяка.
– Валерьич, ну, я же знаю, что твоя мать к моей пошла, – радостно сказал нежданный гость. – Значит, ты дома один. Логично.
Совсем не логично. А если б он был не один, тогда что? Думать-то надо. Головой. Иногда хотя бы.
Рассердился, но впустил всё-таки. И правильно сделал. Потому что, когда приметил в их числе задумчивого невысокого еврейчика… Не о чем говорить. Вовсе не в том было дело, что показался ему этот парень похожим на повзрослевшего Мишку. Раскрасневшийся, с мороза, с каплями от растаявшего снега в длинных тёмных волосах, Яша сам по себе в тот момент был удивительно прекрасен. Как и потом. Как и всегда.
Ничем не выдать себя, но в то же время намекнуть Яше на свои желания – это была непростая задача. Тот всё время словно отстранялся, отодвигался от него. Боялся, что ли? Когда Богдан, уставший от общения, выпроводил расшумевшихся гостей, тихий Яша уехал вместе со всеми на такси. Конечно, возвращаться к себе домой, в Фёдоровское, посреди ночи он и не думал, объяснил, что остановился в Славске у родственников жены, к ним сейчас и направляется. Богдан, осознав, что счастья в жизни нет, и почти с тем смирившись, пошёл на кухню мыть посуду, прикидывая, есть ли смысл ещё на пару часов засесть за компьютер и посмотреть всё-таки фильм или лучше сразу лечь спать. Взвизгнул дверной звонок. Богдан медленно побрёл открывать, не ожидая уже ничего хорошего. На пороге стоял Яша, он пробормотал что-то насчёт забытого шарфа. Какой шарф, вы о чём вообще…
Притянул к себе, поцеловал в губы. Решил не торопить события, утащил сначала на кухню – допивать посередовский коньяк с лимоном, посыпанным сахаром и кофейной крошкой. Говорили о каких-то отстранённых вещах. Об искусстве – о чём ещё… Постепенно как-то придвигались друг к другу, и вот уже Богдан держал Яшу у себя на коленях и целовал за ухом, а тот тихонько постанывал. А потом и сам чуть не взвыл от радости, когда Яша как само собой разумеющееся произнёс:
– Богдан, можно я первый – в душ?
Не предполагал даже, что у них вот так сразу всё завертится, готовился к медленному развитию событий, к долгим уговорам. Считал, что Яша в этом плане – девственник. Так и оказалось, кстати, правильно догадался. Ну, почти. Грехи юности не считаются, слишком давно это было. У него и в гетеро-отношениях был в то время застой, с женой Верой жили в разных комнатах своего дома в Фёдоровском, как брат и сестра. По крайней мере, сам так говорил. Вера потом утверждала другое. Разбираться, кто из них был прав, ни к чему и поздно, Яши нет в живых, это всё уже не имеет значения. Ничто не имеет значения.
А тогда Яша случайно (возможно, и намеренно, кто знает) не запер дверь в ванную. Богдан принёс полотенце – точнее, махровую простыню, в которую без проблем можно было бы завернуться обоим. Залюбовался Яшей – был он стройный, тоненький, как мальчишка, в свои тридцать шесть (на тот момент) лет. Почувствовал, как возбуждённый член твердеет и тяжелеет под тонкой тканью домашних брюк. Скинул одежду и забрался к Яше в ванну. Растёр его как следует мочалкой, на которую выдавил чуть ли не полфлакона геля для душа. В качестве смазки использовал эту же розовую, похожую на жидкий кисель субстанцию, разыскивать что-то другое ни сил, ни времени не было. Растянул отверстие скользкими намыленными пальцами, стараясь действовать нежно и аккуратно. Поставил Яшу на четвереньки, надеясь, что сейчас всё закончится быстро, и натереть колени о твёрдую поверхность ванны он не успеет. Так и случилось. Потом завернул его в простыню и отволок в спальню, по пути шутил, что всё у них, не как у людей, на руках надо носить до секса, а не после. Почувствовал, что Яша коротко и ритмично вздрагивает, уткнувшись ему в плечо. Думал – смеётся. Оказалось – плачет.
– Ты что? – встревожился. – Больно тебе? Плохо?
– Мне хорошо, – выдохнул Яша. – Никогда так хорошо не было… как с тобой.
Богдан на минуточку загордился собой. Понимал, конечно, что Яше при его скудном опыте и сравнивать-то было не с чем. И не с кем. Но всё равно…
Уснули, обнявшись. И, конечно, Богдан потерял бдительность, не успел до возвращения мамы… в общем, ничего не успел, она так и застала их спящими.
Проснулся от её тихого вскрика:
– Господи! Мишка, что ли?
И Яша проснулся, завозился у него под боком, выдохнул:
– Здрасте…
– Доброе утро, мам, – виновато сказал Богдан. – Это Яша Тропинин. Извини, мы тут…
– Богдан, убить тебя мало, – устало сказала мать. – Пойду на рынок. Через два часа чтобы вас здесь не было. Обоих. До вечера.
– Мам, а вечером, – осторожно спросил Богдан, – можно появиться… обоим?
– Что с вами делать, появляйтесь, – хмыкнула она. – Пирогов напеку, – вышла из комнаты, через пару минут заглянула снова, покачала головой. – Больно уж ты, друг, на Мишку Вельтмана похож.
Богдан увёз Яшу на весь день за город, на спортивную базу, где можно было взять напрокат не только лыжи, но и «ватрушки» для катания с ледяных гор. Беспокоился поначалу, что они будут выглядеть нелепо, два взрослых мужика среди резвящихся подростков, но, присмотревшись к публике, понял: на самой большой горке не только молодёжь, есть народ постарше, – и успокоился. Яша, одетый в Богданову старую куртку (его длинное чёрное пальто, безусловно, шикарно выглядело, но для спортивных забав не годилось), съезжал с крутого склона пингвиньим способом, укладываясь на «ватрушку» ничком. Оказавшись внизу, не торопился вскочить на ноги, лежал и ждал, когда Богдан скатится следом, поднимет и со смехом примется отряхивать снег с одежды.
Вернулись вечером – действительно к пирогам с капустой. Со сладким чаем. Как в детстве. Под пироги да под горячую картошку с маслом и с маринованными огурчиками-помидорчиками из посередовских теплиц мать выспрашивала Яшу обо всём: о родителях, о детстве, о жизни в Фёдоровском, о картинах и о Вере. Особенно – о Вере. Яша отвечал коротко и время от времени замолкал надолго, задумывался. Потом попросил блокнот и карандаш, бойкими штрихами изобразил и дом свой, и какую-то удивительную яблоню с двумя стволами, и грациозно-ленивую кошку Манефу, и Веру с её ученицами. Рисовать ему было легче, чем говорить, видимо. Богдан с тоской и ужасом ждал, что Яша запросится домой. Понимал: это неизбежно, и морально готов был вызвать такси до той самой Вериной родни, у которой он якобы до сих пор гостит, а то и до Фёдоровского. Но Яша, похоже, забыл, что ему надо куда-то ехать. И мама выставить гостя за дверь не торопилась. Наоборот, отозвала Богдана в сторону и шёпотом спросила, вместе им постелить или по отдельности. Сын смущённо забормотал, что, конечно, в разных комнатах, но мама вдруг сердито хмыкнула: