– Про темпоральную? Решили ведь, что не будем.
– Нет, про всё остальное. Упал, очнулся, гипс?
– Лучше правду.
– За правду меня Тигра убьёт.
– Тогда скажем половину правды, про хулиганов, а про Пашу не будем.
– Давай так. Только, кажется мне, Тигра всё равно догадается… Надо же, не так и больно. Правильно, типа весь день отлёживался, а не час. Удачно как время замкнули, будто спецом для меня. Хотя на самом деле – нет.
Историю с петлёй времени Алёна восприняла как забавную выдумку мальчишки, начитавшегося фантастики. Ну, или правдивый рассказ о галлюцинации. Да, и ей что-то подобное показалось, но виной тому бессонная ночь, стресс, переутомление. У него – тем более. Может быть, сотрясение мозга до кучи, вот и поплыло сознание. Но хорошо, что отвлёкся от своих бед и ужасов, начал фантазировать. Экстрасенса какого-то присочинил, сказочник лохматый. Подыграла ему немного, пообещала никому не рассказывать. Не расскажет, пусть не сомневается. Про мистику эту, фантастику – никому. А вот о том, что сотворил с бедным ребёнком депутат Паша Дарницкий, непременно доложит Юлии Юрьевне. Нет, замечательная мудрая женщина, в одном вы неправы – никакой у него не стокгольмский синдром. Если и тянется Алёшка за своим мучителем, как пёс на верёвочке, то верёвочка эта – не слепое обожание и не страх. То есть, страх, конечно, есть, не без него, но не за себя Алёшка боится. Не за себя.
К обеду опоздали – видимо, кончилось действие темпоральной петли, и время покатилось, возможно, даже быстрее, чем прежде.
Вероятно, успели бы, если бы сразу пошли суп хлебать, но Алёшке нужно было сходить в душ, смазать ссадины каким-то чудодейственным средством из тюбика, нашедшегося на дне их с Тигрой рюкзака, и переодеться. Грязные синие джинсы он сменил на чёрные и, несмотря на пригревавшее почти по-летнему солнце, натянул на себя подаренный Алёной полосатый свитер, он прекрасно закрывал и багровые засосы на шее, и отчётливо проступившие синяки на запястьях.
В столовой никого не было, только маленькая сутулая женщина в синем халате и цветастой косынке шуровала мокрой шваброй по полу. Алёшка пошептался с ней, и она, пристроив швабру к стене, ушла куда-то и через несколько минут вынесла им две тарелки рассольника и горку нарезанного хлеба.
Алёна села за стол. Алёшка ел стоя, прислонившись плечом к кафельной стене и держа тарелку на весу.
– Алёшка, открой страшную тайну, – прошептала Алёна. – Почему у тебя блат в столовой?
– Ты прямо как моя бабушка говоришь – блат! – фыркнул он. – Просто помнят, я сюда приезжал, когда ещё в детдоме был. Жалели, подкармливали, потому что я был самый тощий.
– Ты и сейчас скелетина, – сказала Алёна. – В свитере ещё на человека похож, а когда переодевался… гос-споди… рёбра пересчитать можно, ключицы торчат. Смотреть и плакать. И не сказала бы, что аппетит у тебя плохой, жрёшь, как не в себя.
– Точно, – с набитым ртом проговорил Алёшка. – Жру много. В ресторан меня водить невыгодно.
– А что, часто приходится… в ресторанах бывать? – осторожно поинтересовалась Алёна.
– Редко. У нас тут не Европа. Чаще так трахают, без всякой романтики.
Он так спокойно об этом говорил, так буднично, что Алёне делалось не по себе. Его отношения с Тигрой воспринимались ею как что-то милое и трогательное. Неразделённое чувство Алёшки к человеку, имени которого он не хотел произносить вслух, вызывало сочувствие и понимание. А вот то, что он называл «работой», казалось ей мерзким, грязным, ужасным. Так не должно быть. Так не должно быть с ним – светлым мальчиком, хулиганистым и насмешливым и в то же время открытым, чувствительным и ранимым. Был бы неискренним, циничным, алчным – так и чёрт бы с ним, не жалко. Но с таким Алёна и не подружилась бы. Не позволила бы глотать своё молоко, набиваясь в приёмные дети. Не потащилась бы ночью с ним на родник, не пошла бы и днём туда же – разыскивать его, изнасилованного и выброшенного из машины садистом Пашей и избитого после того деревенскими… Гомофобами? Да они, может, и слова-то такого не знают. Злобными придурками.
Не должно. Быть. Никогда.
Но было, никуда не денешься. Происходило с ним. Было его нестерпимо, до боли в сердце, жаль. И нельзя было показывать эту жалость, обидится ведь. Сочувствие, материнская ласка и забота (в малых дозах) – всё это принималось им. Немного недовольного брюзжания, разбавленного иронией, – в самый раз. Но не жалость. И не удушливая опека. Уверенный в себе и гордый Алёшка самостоятельно решает проблемы. Свои и чужие. Чужие – особенно. Содержит Тагира, спасает Сенечку, не задумываясь даже, что сам глубже и глубже погружается в эту трясину. Но при этом умудряется оставаться ребёнком, доверчивым и жизнерадостным, словно никакая грязь к нему не пристаёт. Сонечка Мармеладова, блин. Только без христианских заморочек, к религии он, похоже, индифферентен. Верит зато во всякую мистическую чушь. Да ладно, что скрывать, Алёна и сама в это всё верила. Иногда.
Само собой, Алёна с Алёшкой опоздали и на разбор. Проходил он в том же зале, расположение мэтров и молодёжи было прежним, на месте «подсудимого» стояла высокая девица по фамилии не то Удалова, не то Удальцова. «Знаменитая банда» сидела на матах, как и вчера. Тигра – с краю. Алёна пристроилась рядом с ним. Алёшка остановился в дверях, прислонившись боком к косяку.
– Костров, двигай сюда! – позвал Клим.
– Спасибо, я постою, – сквозь зубы процедил Алёшка.
Колька тихо заржал. Клим дотянулся и смазал его по затылку. Тигра порывался вскочить с насиженного места, но Алёна удержала его. Все вопросы – потом. Сейчас – разбор творчества Удальцовой (или Удаловой?), и ни к чему переключать общее внимание на себя. Южаков посмотрел на Алёшку с сочувствием. Сенечка – с сочувствием и испугом. Он неловко заёрзал, то ли пытаясь встать и выйти, то ли, наоборот, устраиваясь поудобнее. Колька обхватил его за талию, притянул к себе. Сенечка положил голову ему на плечо и замер, улыбаясь. И у Кольки глаза потеплели. Таким картинным злодеем, каким Алёне он ещё в Славске на первый взгляд показался, парень уже не выглядел. Надо же!
Дошла очередь до Южакова. Алёна, как и обещала, высказалась насчёт его абстрактушек. Отметила кой-какие недочёты, но не скрыла, что в целом понравилось, хотя стиль автора ей и не близок. Автор слушал и краснел от смущения, не до такой степени, как давеча при посадке на шкаф, но всё же.
Суровая Маня тоже высказала Шурику свой скупой комплимент, приправив его критикой. А Никита решил отмолчаться.
И Алёшка был на этот раз негромок и немногословен. Поднял руку, Юлия Юрьевна кивнула ему: говори, мол. Он произнёс пару общих фраз, тяжело задышал. На его щеках проступили алые пятна, как у Южакова. Но он не волновался, тут явно другое.
– Алёшка, у тебя температура, – обернувшись к нему, зашептала Алёна. – Шёл бы ты в комнату.
– Дождусь, когда Колюню откритикуют, тогда уж, – тихо отозвался он.
Ястреба обсуждали последним, перед ним шли брат и сестра Юрченко, на работы которых Алёна даже не смотрела, поминутно с тревогой оглядываясь на Алёшку. Как он? Ничего – стоял, ждал. Он терпеливый.
На Колькины работы (как и на Алёшкины вчера) накинулись адепты воинствующего православия. Без Смирновой и Ольховской не обошлось. Ох, как не хотелось Алёне с ними спорить! И вообще хоть как-то контактировать. Однако пришлось поделиться мнением, тем более что Тигра настойчиво толкал её в бок. Встала, сказала защитную речь. Хотя от Колькиных рисунков была не в восторге. Слишком много, на её взгляд, громоздилось на них уродливой обнажённости. Об этом тоже упомянула. Ну, вот такой у человека взгляд на мир. И мир неидеален. Надо ведь об этом говорить вслух? Идти к доброму и светлому через мрак и омерзение, выставляя их напоказ и тем самым отвергая их. «Он проповедует любовь враждебным словом отрицанья». Некрасов, кажется? С классиком же спорить не будете? Или как?
Села, выдохнула. Колька от таких слов смутился, пожалуй, не меньше Шурика. Стоял у своей мини-выставки, теребил подол чёрной футболки и не решался что-либо ответить. В точку, значит? Клим с довольным лицом по-братски похлопал её по плечу и поднял вверх большой палец. Сенечка, дожидаясь, пока Ястреб, огибая стулья и перешагивая через ноги сидящих, проберётся на своё место рядом с ним, уткнулся лбом в коленки, и поди пойми, какие там эмоции отображались на его милой мордашке.