– История искусств, – с вызовом сказал он.
Виктор Львович хмыкнул и посмотрел на мальчишку ещё внимательней. Улыбнулся не по-хорошему.
– Алла Владимировна, – начал он.
– Алевтина, – поправила директриса.
– Да. У вас дела, наверное. Вы идите. Мы тут побеседуем.
Она резко встала, чуть не смахнув широким подолом чашку со стола. Вышла из кабинета. Виктор Львович неожиданно резво для своей комплекции поднялся из кресла, метнулся к двери, запер её. Возвращаясь на место, утянул за собой Алёшку. Сел в кресло снова, поставил пацанёнка между своих великанских ног, сдавил бёдрами. А ручищами полез под футболку. Ой, мамочки… Алёшка сам не понял, как получилось, что он выгнулся дугой и тихо застонал.
– Ты мой сладкий, – прошептал Виктор Львович, обслюнявив ему ухо и шею. – Хочу тебя. Но нельзя, маленький ты. Порву ненароком. И скандал будет. Тебе сколько лет?
– Двенадцать, – осипшим от волнения голосом признался Алёшка.
– Совсем ребёнок. И тощий какой, не кормят здесь тебя, что ли. Ты вот что – расти давай. А потом я тебя найду.
Говорил ласковым шёпотом, но звучали слова, как угроза. Алёшке хотелось убежать и спрятаться, он не отпускал. Усадил на колени, ерошил волосы, целовал. Потом вдруг посмотрел на часы, засуетился, поставил Алёшку на ноги, поправил сбившуюся одежду (его и свою), пошарил в портфеле и, выудив плитку шоколада, протянул ему.
– Награда тебе. За хорошее поведение.
– Спасибо большое, – сказал Алёшка.
– Вежливый какой, – засмеялся Виктор Львович. – Иди-ка сюда.
Снова прижал его к себе, пропихнул мальчишке в приоткрытый рот указательный палец правой руки, велел облизать. Затем приспустил его штаны вместе с трусами, раздвинул плотно сжатые ягодицы и ввёл обслюнявленный палец в анус.
– Хотя бы так, – усмехнулся. – Обозначить моё имущество.
Алёшка вдруг испугался, что он догадается: «имущество» давно уж принадлежало нетерпеливому Генке. Может, и понял что-то, но виду не подал. Отпустил, звонко шлёпнул по заднице: беги!
Мальчик поддёрнул штаны левой рукой (из правой не выпускал шоколадку) и не стал задерживаться.
Гена сидел в спальне, свет не включал, гонял какую-то игру на планшете. Соседей забрали на выходные родственники, они с Алёшкой оставались на ночь вдвоём – делай, что хочешь. Алёшка вбежал, запыхавшийся, отдал ему плитку шоколада, принялся сбивчиво рассказывать о произошедшем. Гена, не дослушав, стянул с него штаны, поставил на четвереньки. После богатырского пальца и растяжка не понадобилась. Вошёл относительно легко (хотя Алёшка всё равно морщился от дикой боли), оттрахал его со всей грубостью, на какую был способен, кончил быстро, и Алёшка – сразу после него, почти не притрагиваясь руками к возбуждённому члену. Первый раз так вышло. До того никакого удовольствия от наглых Генкиных вторжений на свою территорию он не получал, только терпел и молил про себя, чтобы не очень больно и побыстрей всё закончилось. А тут вдруг – такое…
Шоколадку разломали пополам и умяли, сидя полуодетыми на разобранной постели. Вспомнили про чай, перебрались на кухню, только пить пришлось уже с сахаром и печеньем, которые нашлись в шкафу. Прихлёбывали молча, глядели друг на друга. Алёшка поёрзал на табуретке – сидеть было неудобно и больно. И внезапно выдал:
– Ген, мы с тобой, как семья совсем.
– Скажешь тоже, – сердито фыркнул Гена. – Была бы тебе семья, если бы ты с чужими мужиками по углам не обжимался. За шоколадку. Проститутка ты, Костров.
Алёшка обиделся:
– Я, что ли виноват? Он сам.
– Вывернулся бы. От меня раньше выворачивался.
– Он вон какой здоровенный, попробуй вывернись.
– А тебе и понравилось. Что здоровенный. Да? У него небось и там, в штанах, побольше, чем у меня.
– Не знаю, не мерил, – огрызнулся Алёшка. Не хотелось ему ссориться с Геной, но как-то само собой получалось.
– Я, может, ещё с девкой познакомлюсь, – словно добить его решил Гена. – И будет у меня семья взаправду. А ты таким и останешься. Всё ясно с тобой, ты, Костров, настоящий пидорский пидор. Да ещё и проститутка.
– Вовсе нет, – попытался возразить Алёшка. Слёзы закапали из глаз, он вытер их ладонью и размазал тушь с ресниц.
– И глаза у тебя накрашенные, – заржал Гена.
– Это для спектакля, я просто умыться забыл.
– Забыл он! – фыркнул Ласочкин. – Как дышать, ты не забыл?
– Забыл, – сказал Алёшка, и это была почти правда. Из-за слёз он дышал тяжело и прерывисто.
– Вспоминай давай и иди спать, – приказал Гена.
– Не, – мотнул головой Алёшка.
– Чего ещё за «не»? Иди давай. Или… хочешь, я тебя на руках в кровать отнесу?
– Хочу, – сказал Алёшка.
Гена неловко поцеловал его в угол рта, сгрёб в охапку и потащил в спальню.
– К тебе или ко мне? – спросил, дурачась.
– Чего?
– На какую койку тебя сгружать, на твою или на мою?
– А, понял. Давай на мою, на твоей сыро же.
– Ага. Сейчас и на твоей так же будет. Потому что я опять хочу тебя выебать. Потерпишь?
– Какое «потерпишь», Генка! Я тоже хочу, чтобы ты… Мне понравилось, знаешь ли.
На зимние каникулы бабушка забрала Алёшку домой. Сама почти всё время пропадала в магазине – работникам торговли долгих выходных не полагалось, наоборот, праздники – горячая пора, покупатели так и бегут за продуктами и подарками. Сидел он в квартире один, точнее, почти всё время они были втроём, с Климом и Колькой. Смотрели фильмы, объедаясь чипсами и попкорном, тайком от соседей курили на балконе, разговаривали о компьютерных играх и о современной музыке, о том, что рок лучше рэпа, но и некоторый рэп тоже ничего так. Ну, и носились по заснеженным улицам, конечно, как без этого. Как-то вечером выбрались на городской каток, где играла музыка, их сверстники проезжали по льду шумными пёстрыми стаями, толкаясь и хохоча, а студенты со студентками красиво двигались по кругу парами. А однажды, когда катались на лыжах с большой горы, встретили Шурку Южакова с родителями и сестрой.
Дома было нежарко, батареи грели так себе, но Алёшка отчаянно пытался попасть бабушке на глаза в безрукавой майке. Пусть заметит, что он тощий, что весь в синяках, и не отправит после праздников обратно в детдом. Не вышло. А когда в последний день не выдержал и разревелся, умоляя оставить его дома и вернуть в прежнюю школу, строго велела прекратить нытьё и пригрозила, что в весенние каникулы брать его домой не станет, чтобы не расслаблялся. Прекратил. Набрался терпения в ожидании последней декады марта.
С летними каникулами, самыми длинными в году, такой фокус не прошёл: Алёшка отправился не к бабушке, а вместе с другими детдомовскими ребятами в лагерь «Алые паруса» на все три смены. Там было… ну, не то чтобы замечательно, но хотя бы спокойно. Никто к нему не лез, никто не мешал делать, что нравится. А нравилось ему бродить в одиночку по лесу или сидеть в прохладном зале библиотеки, листая подшивки пионерских журналов прошлого века. Походил немного в изостудию, но быстро бросил, молодая преподавательница ставила им простые и скучные натюрморты (кувшин, стакан и яблоко) и задания по композиции придумывала какие-то детсадовские. Среди ребят он приятелей не нашёл, да и не нуждался в них. Зато сдружился с тётушками, работавшими в столовой. Они, да ещё тихая седая библиотекарша, прямо-таки воспылали к тощему белобрысому пацану материнскими (и бабушкинскими) чувствами. Алёшка рассказывал им о своей нелёгкой сиротской жизни (опуская интимные подробности последнего года, разумеется), а они наперебой жалели его, наливали лишний стакан компота и подкармливали домашней выпечкой.
Гена Ласочкин приехал навестить младшего товарища в начале июльской смены. Похвастал, что поступил в училище. Экзамен по рисунку он сдал на твёрдую четвёрку благодаря Алёшкиному репетиторству. Угостил дешёвым лимонадом и чипсами. И, конечно, зашептал на ухо, что очень соскучился, затащил в лесную чащу и там на радостях оттрахал по полной программе, так что Алёшка потом два дня ни нормально сидеть не мог, ни в туалет сходить по-большому.
В следующий раз Гена должен был объявиться не раньше новогодних каникул, и Алёшка, хоть и пообещал скучать по нему, обрадовался, что его мучителя в одной с ним спальне больше не будет. Знал бы он…