Оказалось, что молчаливый нейтралитет соседей по блоку держался лишь на авторитете Генки-Геноцида. Не стало его – и на Алёшку посыпались тычки, плевки и подножки похуже, чем в школе. Ему запретили пользоваться посудой на общеблоковой кухне. Пришлось покупать для чая одноразовые стаканы. Но скоро выяснилось, что электрический чайник – тоже посуда, так что на кухню лучше было вовсе не заходить. С привычкой оставлять блокнот для рисования или книгу под подушкой пришлось распрощаться – пацаны нагло рылись в его вещах и всё бумажное рвали в клочья. Прежде чем лечь в кровать, следовало проверить, нет ли под простынёй чего лишнего. Время от времени там оказывались блюдце с водой, накрытое фольгой, украденный со школьного подоконника кактус или содержимое лотка уборщицыной кошки.
Новенький, занявший с сентября Генкину койку, поначалу относился к Алёшке доброжелательно, но затем ему, видимо, что-то рассказали, поскольку он однажды без всякой видимой причины начал шарахаться от него, как от заразного.
Отдушиной оставалась художка, но и там сделалось тоскливо. Богдан Валерьевич уехал за границу – в Чехию. Историю искусств вместо него временно вела рыжая девица – пятикурсница педуниверситета. Рассказывала она скучно, а за выкрики с места не то что не хвалила, а ставила в журнал единицы. Карандашом, правда, но всё равно обидно.
Самое ужасное произошло в ноябре, когда Алёшка притерпелся было к новым обстоятельствам и опять привычно думал, что хуже уже не будет.
Перед сном соседи по комнате (их имён он так и не запомнил) трепались о всяких пустяках. В том числе вспоминали, как в осенние каникулы им удавалось пробраться во вторую половину здания, в спальню к девчонкам, и те для них делали какие-то приятные вещи. Не только чаем угощали, ага. А теперь проход в тот самый коридор, кроме дремлющей в кресле дежурной воспитательницы, сторожит долговязый охранник. Оружие у него для вида, но ведь поймает и уши надерёт. Алёшка не спал, слушал внимательно. Дело в том, что в тот коридор он тоже пытался пробраться. На девчонок с их секретами ему было наплевать, а вот высокий светловолосый охранник интересовал его чрезвычайно. Конечно, сам понимал, что это свинство: Богдан Валерьевич в Праге, Ласочкин в училище, а он тут на посторонних мужиков заглядывается. Но… он же ничего не делал, даже познакомиться не пытался, смотрел просто. К тому же, может быть, у охранника девушка есть или…кто-нибудь, как у Богдана. А Гена… Гена даже сообщений в соцсетях не писал и фотку его последнюю не лайкнул.
Задумавшись, Алёшка не сразу сообразил, что пацаны говорят уже не о девчонках и не об охраннике. Звучала его фамилия.
– Говорю вам, раз с девками облом, давайте Кострова попросим нам отсосать, – сказал один из них. – Ему не всё ли равно, кому…
Ах, вот, значит, как они о нём думают…
– Просить его ещё, – фыркнул второй. – Поставим перед фактом. Не хочет по хлебалу получить – пусть делает, что скажем.
– Пацаны, а давайте его в жопу выебем, – предложил первый. – Только чтобы Савельев не отлынивал, а тоже участвовал. А то вечно ты, Савельев, в стороне.
– Ребята, может, не надо, – пискнул новенький.
Его никто уже не слушал.
Алёшка понял: если сейчас подчинится им, то это – всё. Конец всему. Его самоуважению – в первую очередь. Потому что…
Потому. Что.
Он отбросил одеяло, высвободился из чьих-то цепких рук, ударил кого-то в лицо. Беззащитный, отчаявшийся. Вскочил на подоконник. Ничего, что третий этаж, что за окном промозглый ноябрь, а он в трусах и майке. Ударил плечом и локтем в стекло. Осколки прошлись по коже, кровь потекла по руке, по спине. Боли не чувствовал почему-то. Зато остро ощутил обиду и растерянность, когда понял, что всё зря. На окне – решётка, которую не выбить. И что – сейчас они подойдут, схватят за руки и за ноги, стянут с подоконника?.. Ну уж нет!
Взял один из осколков, крупный, кривой, как турецкая сабля. Ухватил покрепче. Разрезал ладонь, кровь закапала на белый подоконник крупными кляксами. Наплевать.
– Только подойдите. Только подойди, сука. Горло перережу.
Сказал тихо, без крика, без надрыва. Но они поняли, что не врёт. Что он правда может. И не подошли.
На ладони с тех пор так и остался тонкий белый шрам. Словно ещё одна линия жизни.
Тогда на шум прибежал охранник – тот самый. Мгновенно разобрался в ситуации, шагнул к окну. Алёшка бросил кусок стекла на пол, прыгнул вперёд, повис у парня на шее, пачкая кровью его форму. Подумал ещё: не страшно, на чёрном не видно.
Что было дальше – не помнил. Наверное, потерял сознание. Пришёл в себя уже в больнице, после которой в детдом не вернулся.
…Холодные губы касаются влажного от пота лба, тонкие пальцы скользят по щеке и зарываются в волосы. Хорошо так. Знакомо.
– Тигра…
– Алёшка, разбудил я тебя? Ты так стонал, я думал, опять температура подскочила. Сон страшный приснился?
– Типа того. Детство вспомнилось. Знаешь ведь, какое у меня было детство?
Тигра кивнул. Алёшка ему рассказывал. Но он никак не мог осознать, что всё это правда. Что так вообще было – не в кино, не в книжках, не в давние жестокие времена, а пять лет назад, в городе, где он сам живёт, с его ровесником, другом, любимым…
Его собственное детство было по-настоящему счастливым. Безоблачным, тёплым, домашним. Если и случались проблемы у родителей (из-за из национальности, например), то единственный сын об этом не знал. Рос в этаком дистиллированном раю. Сначала о нём заботилась добрая ласковая няня (и никаких садиков!), потом были начальные классы на домашнем обучении и средние – в платной гимназии, где одарённые мальчики-гуманитарии из обеспеченных семей никогда никого не обижали, не ссорились и не дрались. Ну, правда, и дружбы между ними не наблюдалось, да и шайтан с ней, как говорила Тагиркина бабушка. Всё равно от этих приятелей одни неприятности, так лучше без них – так считал отец. Однако когда мальчик почувствовал в себе тягу к изобразительному искусству, его отдали в художественную школу, самую обычную, к дому поближе. Наверное, зря.
Конечно, зря. Потому что именно там Тагир встретил человека, который стал для его родителей кровным врагом номер один. Алёшку Кострова.
Разумеется, не зря. Именно поэтому.
Тагир Бахрамов начал обучение в художественной школе не с первого класса, как все нормальные люди, а сразу с третьего. Ну, в общем-то, нормальные люди и поступать в неё приходят в пятом классе школы общеобразовательной, а никак не в седьмом. И в сентябре, а не в юном месяце апреле, когда в старом парке… и так далее. Учись умненький и тихий кавказский мальчик с ними с самого начала, возможно, Алёшка и не обратил бы на него особого внимания. Пожалуй, сосуществовал бы с ним мирно, как с почти ботаником Южаковым или застенчивым Синицыным – иногда, слегка, под вдохновение поддразнивая, высмеивая и разыгрывая. Беззлобно, честное слово.
Просто совпало всё сразу. Крышесносный солнечный весенний день и то, что Богдан Валерьевич снова вёл композицию вместо заболевшей Юлии Юрьевны. Алёшка опоздал на занятие и устроил шумную возню, разыскивая свою неоконченную работу. Зрелище, в общем-то, для всей художки привычное, никто на его вопли уже не реагировал. Тем более, Богдан Валерьевич, для чьих глаз и ушей, собственно, и предназначалось шоу. Алёшка выбирался из-под горы нарочно с грохотом уроненных мольбертов, как вдруг над его ухом прозвучало вежливое:
– Могу я чем-нибудь помочь?
Алёшка вздрогнул от неожиданности. Обернулся. Увидел рядом с собой высокого темноволосого мальчика с чёлкой, скрывающей глаза, в чёрных брюках и кофте с жёлтыми и коричневыми полосками.
– Ты кто? – спросил он.
– Тагир Бахрамов, – представился незнакомец.
– Как-как? – переспросил Алёшка. – Тигр с бахромой?
И сам расхохотался над дурацкой шуткой. Тагир доброжелательно улыбнулся:
– Ну, можно и так.
– Если тигр, почему тогда полосок так мало? Надо, чтобы везде-везде. И на морде тоже. Ну-ка, пойдём!
Новичок почему-то не сопротивлялся совсем. По-прежнему смущённо улыбаясь, позволил взять себя за плечи и подвести к Кольке Ястребу, который уже размазал по пластиковой палитре чёрную гуашь.