– Кроме меня, уточнила Алёна. – Шур, а какое было имя?
– Максим Иванов. Мне не нравится, совсем не подходит.
– Ёлки, Иванов! – воскликнула Алёна. – Однофамилец мой.
– Ты же Задорожных, разве нет? – удивился Клим.
– Это по мужу. А первые двадцать семь лет жизни была Ивановой. Тоже не нравилось.
– Так, Ивановы, братья и сёстры! – решительно сказал Клим. – Не болтайте, дожёвывайте скорей, нам надо до темноты в эту грёбаную деревню попасть.
– Ещё Алёшке и Тагирке ужин, – напомнила Алёна.
– Птицы отнесут, – сказал Клим, перепоручая Ястребу кастрюлю, набитую ещё тёплыми макаронами-ракушками вперемешку с кусочками курицы. – Вы же всё равно сейчас туда?
– А мы в комнату, Коль? – уточнил Сенечка. – Я думал, мы погуляем.
– Накормим голодающих, а потом погуляем, – откликнулся тот. – Или в комнату. Как захочешь.
– Прогуляйтесь, пожалуйста, к роднику, – попросил Клим. – Возьмите там у Кострова полторашки.
– Ага, ладно. Принесём водички, – практически в один голос ответили они.
…Втроём прошагали километра два по асфальтовой дороге, потом почти столько же – по просёлочной. И вот она – деревня Светлово. Или село? Нет, село – это когда есть храм, здесь не было. Ни церкви, ни клуба, ни магазина. Даже колодца не увидела Алёна. Только ряд бревенчатых домиков, разных – одни ухоженные, другие запущенные совсем, с провалившимися крышами. Почти по центру деревни лежала (видимо, давно) беспорядочная куча брёвен. Возможно, кто-то привёз для ремонта дома, а потом стало не до того, так и оставил. На брёвнах этих, серых, продырявленных жучком-древоточцем, сидели четверо пацанов старшего школьного возраста, лущили семечки. При виде вошедших в деревню путников они завозились, запереговаривались между собой, но с насиженного места не сдвинулись и даже не окликнули их. Только когда чужаки прошли мимо, кто-то из мальчишек громко и заливисто засвистел им вслед.
– Не оборачивайтесь, – велел Клим.
Он уверенно подошёл к одной из развалюх и поколотил кулаком в калитку. Пришлось ещё несколько минут всем втроём стучать руками и ногами, прежде чем раздалось со двора старушечье:
– Слышу-слышу, бегу-бегу, милые!
– Здрасте, баб-Валя! – заорал Клим.
Старуха была в выцветшем платке с ромашками по зелёному полю. И сама вся как будто выцветшая – бледные губы на почти белом сморщенном лице, светло-серые глаза без ресниц.
– Баб-Валь, мы за вашим волшебным зельем, – не стал тянуть Клим.
– Да уж я поняла, – закивала бабка. – Сама гоню, не по-городскому, без химии. На травах настаиваю, на ягодах.
– А есть то, что зимой мы у вас брали? На дубовой коре? – поинтересовался Клим.
– А как же, Климушка.
Старуха засуетилась, нацедила в банку из кастрюльки и разлила аккуратно по стопкам прозрачный с коричневатым оттенком напиток, принесла на блюдечке нарезанный солёный огурец.
– Пробуйте. У меня всё без обмана.
Алёна от дегустации вежливо отказалась.
– Беременная, что ль? – спросила бабка.
– Кормящая, баба Валя, – призналась она. – Сын у меня, Стёпка.
– Ай, молодцы какие! – воскликнула старуха, обнимая одной рукой Алёну, а другой Клима. – Совет вам да любовь!
Клим, видимо, решил подтвердить бабкины домыслы действием. Притянул к себе Алёну, наклонился, поцеловал в губы. Вот нахал! Хорошо хоть, без всяких пошлых кручений языком, целомудренно так. Алёна решила, что сейчас она, конечно, возмущаться не станет, подыграет даже, но на обратном пути выскажет Климу всё, что думает о его поведении. И пусть хоть сто раз подряд твердит своё: «Не верю!»
– А он кто? – баба Валя указала на затаившегося в уголке Южакова.
– Брат её, – ляпнул Клим. – Они брат и сестра Ивановы.
– Врёшь ведь! – погрозила сухим скрюченным пальцем старуха. – Если чья она и сестра, так Алёшки вашего, похожи больно.
Ну, вот, сначала Юлия Юрьевна, а теперь эта туда же. Чем похожи? Ничего общего.
– Он сам-то где, почто с вами не прискакал? – поинтересовалась баба Валя.
– Заболел, температура у него, – сказал Клим. О том, что Алёшку избили деревенские мальчишки, говорить не стал. Ну и правильно. Вдруг среди них бабкин внук? Тогда неизвестно, как бы всё повернулось. Старушки – народ непредсказуемый.
Но пока хозяйка была вполне миролюбива и гостеприимна.
– Сейчас я медку ему баночку, болящему-то. Одного, что ли, бросили, бестолочи?
– Он не один, с ним Та…– начал Шурик.
– Тамара, – выпалила Алёна.
Введённая в заблуждение баба Валя пришла в восторг, выяснив для себя, что у симпатичного Алёшки наконец-то появилась девушка. На радостях, кроме похожего на коньяк самогона и ароматного жёлтого густого мёда, положила им с собой солёных огурцов, варёной картошки, щедро посыпанной ранней парниковой зеленью, и пирогов с той же картошкой, истолчённой в пюре и смешанной с пережаренным луком. Про начинку Алёна знала точно, потому что по дороге не выдержала, развернула кулёк и с удовольствием попробовала румяную бабкину выпечку.
Алёна совсем запамятовала, что пообещала себе отругать Клима за поцелуй. И о самом поцелуе забыла. Не до того стало, втроём принялись наперебой делиться фантазиями, предлагать, что следует изобразить на стенах в лагере. При этом Алёна старалась всё-таки придерживаться сюжетов Александра Грина, а Клим и Шурик, читавшие у Грина только хрестоматийные «Алые паруса», несли абсолютную чушь, но не без интересностей, которые стоило запомнить. Под конец Южаков разошёлся: принялся рассказывать какую-то невероятную сказку о живых (и довольно смышлёных) парусных кораблях и о вредных, но обаятельных разноцветных морских драконах. Сказал, что всё это он придумал вместе с сестрой (даже начали записывать в тетрадку, а потом надоело), но Алёне подумалось, что больше половины он просто сочиняет на ходу.
Вернувшись в лагерь, ввалились весёлой гурьбой в Шуркину комнату, там вся четвёрка сидела за игрой в карты. Точнее, сидели трое, Алёшка лежал на животе, закинув ноги на спинку кровати, но вид у него был уже не такой болезненный, как прежде.
Принялись выставлять принесённое на стол под радостные вопли: «Пироги! О, картошечка!»; Клим при этом называл Тигру Тамарой и Южакова – Ивановым, а сам Южаков и Алёна продолжали спорить, кто же на самом деле победил в соревнованиях, розовый дракон или лиловый. Видимо, всё это так нелепо воспринималось со стороны, что Алёшка принялся допытываться, что это они по пути курили такое интересное. Алёне же показалось, что курили (и не табак) как раз эти четверо, больно уж они характерно хихикали над всем увиденным и услышанным.
У хозяев комнаты оказался свой сюрприз по части закуски. Колька и Сенечка отправились на кухню отдать чисто вымытые сковородку и кастрюлю, а вернулись всё с той же сковородкой, на которой шкворчала яичница. Вдобавок им выдали хлеб, несколько крупных помидоров и снова банку компота, на этот раз из мелких тёмных слив.
Восхвалив заботливых тётушек и бабушек, без которых молодое поколение точно умерло бы с голоду, разлили по пластиковым стаканчикам самогон и компот и поздравили Шурика с неожиданным для всех (и для него самого) днём рождения.
– Но в августе всё равно буду отмечать, – пообещал Южаков. – С меня шашлыки на даче. Всех приглашаю. Алён, тебя тоже, и не вздумай пропадать.
– Не вздумаю, – кивнула она.
Тут же сердце словно сжала ледяная лапа. До расставания не так уж много времени. Алёна вернётся в свой городок, а ребят ждёт сессия, потом начнутся каникулы. У них другая жизнь, своя, и взрослой тётке с её семейными заморочками и тщетными поисками работы не будет в ней места. Конечно, пообещали найти друг друга в соцсетях. Несомненно, впереди общий творческий труд в лагере. Шла речь и про какой-то поход (после сессии, в конце июня или начале июля). Теперь вот – именины Южакова и дача в августе. Не верила в это. Очень хотела, но не позволяла себе верить. Иначе расслабится, привыкнет, а вся эта радость общения оборвётся внезапно, и пустота нахлынет с новой силой. Нет, нет, нет. Не надо. Лучше начинать отстраняться от компании прямо сейчас, чтобы потом не было больно.
Отстранялась – потихоньку, где-то глубоко внутри. Внешне всё было по-прежнему. Смеялась шуткам Клима, придумывала новый финал к Шуркиной сказке, отламывала Алёшке половину от последнего надкусанного пирога. И слушала с замиранием Сенечкины песни. На этот раз был «Чайф», и среди печального, мрачноватого и философского, как глоток свежего воздуха, – развесёлое «Оранжевое настроение»: