Разумеется, ни матери, ни Вере он ничего такого не рассказывал. Светка вот откуда-то знала (или догадывалась), валила все факты и сплетни в одну кучу, злилась, обвиняла во всевозможных грехах всех скопом и родного брата заодно, обзывала «голубой мафией».
Когда подошло время, Богдан с мамой спустились по лестнице и вышли во двор. Тут же послышался гудок автомобиля. И почему-то Богдан совершенно не удивился, увидев перед подъездом солнечно-оранжевую легковушку.
Олег сдвинул на лоб тёмные очки:
– Такси на Дубровку заказывали?
Он был в белой рубашке с коротким рукавом и отглаженных светлых брюках. Рыжие космы тщательно причёсаны и собраны в лисий хвост. На кресле рядом с водительским лежала соломенная шляпа.
Богдан забросил сумки в багажник, помог маме забраться на заднее сиденье и сам сел рядом.
– Здравствуйте, Елена Владимировна, – обернулся к пассажирке Локи. – Как ваше самочувствие?
– Мама, это Олег, – представил его Богдан. – Мой…
Замялся, не зная, как продолжить. Парень, друг, знакомый?
– Здравствуйте, Олег, – мягко улыбнулась мама. – Я видела у сына ваше фото.
– Даже так? – ухмыльнулся Локи, внимательно посмотрев на Богдана. Тот смутился, заоправдывался:
– Олег, мама говорит про фотографию из Нижнего Новгорода. Про ту, где мы всей компанией на Чкаловской лестнице.
Действительно, такой снимок он распечатал, вставил в рамку и повесил у себя в спальне. Память о поездке. Память о Яше вообще-то, причём тут рыжий!
– Я не об этом, – простодушно сказала мама, сдав тем самым сына со всеми потрохами. Потому что «не об этом» фото он Олегу рассказывать не хотел.
Оранжевый «рено-логан» затормозил у ворот санатория, Репины вышли, Олег остался в машине. Все формальности были улажены очень быстро, после кратких и вежливых переговоров с главным врачом Богдан зашёл в уютную комнату, где Елене Владимировне предстояло провести ближайшие три недели. В этом санатории мать была не раз, ей здесь нравилось. Врачи хорошие, персонал вежливый, кормят прилично, Волга рядом – жить можно. Вероятно, здесь ей лучше, чем в загазованном Славске, в захламлённой квартире, рядом с непутёвым сыном. Впрочем, это сыну так казалось, возможно, мать как раз думала по-другому.
– Всё в порядке, мам? – спросил Богдан, наблюдая, как пожилая женщина выкладывает на тумбочку привезённые из дома детективы в мягких корочках – пристрастилась в больнице к этому легковесному чтиву.
– Просто чудесно, – сказала она отстранённым каким-то тоном, поди догадайся, иронизирует или же всерьёз восхищена происходящим. – Вере звонить не надо, я правильно поняла?
– Мам, ну, почему же… Позвони Вере, поболтайте о своём, о девичьем, как вы с ней любите, перемойте мои косточки. Я не против. Но не заставляй её приезжать в Славск, я ведь тебя об этом просил уже.
– Прежде это звучало неубедительно.
– А сейчас?
– Более чем.
– Как тебе Олег? – поинтересовался Богдан.
– Славный мальчик.
– Мам, ему за сорок. Скажешь тоже, мальчик…
– Не девочка же. У вас с ним серьёзно?
– Пока не знаю.
– Чем он занимается вообще?
– Врёт людям за деньги, – хмыкнул Богдан.
– А, я так и подумала, что журналист.
Попрощавшись с матерью, Богдан вернулся к машине. Раздражённо швырнул занимавшую место шляпу назад, сел рядом с водителем.
– Зачем ты приехал? Спасибо, конечно, твоя помощь бесценна. Но мне пришлось лгать матери, теперь она считает, что мы с тобой встречаемся и что ты журналист.
– Где тут ложь? Мы встречаемся. И я журналист. Учился на журфаке МГУ, не окончил, правда. Неважно. Признавайся лучше, что за история с фото.
– Тебе правда интересно?
– Ещё бы. Всегда подозревал, что ты дрочишь на мой портрет.
Богдан сердито фыркнул.
– Куда ты меня везёшь, рыжая сволочь? Славск в другой стороне.
– На берег Волги я тебя везу. Есть одно безлюдное местечко. Посидим, поговорим, выпьем пива холодненького.
– Где ты пиво возьмёшь? В безлюдном местечке. Снова твоя магия?
– Вот ещё. В багажнике возьму. Сумка-холодильник – великое изобретение.
Место, выбранное Олегом, действительно оказалось отличным. Устроились на песке в тени великолепной ивы, что было очень кстати, жара стояла не майская. И на много километров вправо и влево – ни одной живой души. Ну, это и понятно, купальный сезон ещё не начался, нечего делать на пляже. На другом берегу, правда, крутилась вокруг мангала развесёлая компания. Да и наплевать, даже если увидят издали – что такого. Они же не собираются делать ничего предосудительного. Просто выпьют из запотевших банок ледяное пиво, закусят вяленой рыбкой из ашановской упаковки и вспомнят прошлое, которое у них, как оказалось, одно на двоих. Или нет?
Был август девяносто первого. Москва. Танки на улице, толпы народу с размалёванным лозунгами ватманом, с оборванными с клумб цветами. Это было немного жутко и бесконечно весело. Какое-то сумасшедшее единение всех и вся. Ощущением свободы был пропитан воздух, как озоном перед грозой. Все дышали и не могли надышаться этой свободой. Или так только казалось ему, Богдану? Студенту, сдавшему экзамены за второй курс и оставшемуся на каникулы в столице, чтобы подзаработать денег в рекламном агентстве, открывшемся на волне перестройки. Тогда много чего появилось незнакомого, странного. Жить сделалось интересно. Особенно в Москве. До его родного города позитивные перемены доходили медленно, а привычный уклад пока не рухнул, но уже ощутимо раскачивался, как молочный зуб, подталкиваемый изнутри нетерпеливыми коренными. Богдан регулярно звонил маме из телефонной кабинки на почте, отчитывался: мол, жив-здоров, сессию сдал без троек, деньги есть, не голодаю, ничего не надо. Мать всё равно присылала ему – не деньги, конечно, откуда они у библиотекарши, которая и в благословенные застойные времена получала сущие копейки, а соленья-варенья, итоги бродяжничества по лесам с подружками. Передавала гостинцы с проводником, раз в месяц Богдан приходил встречать поезда, и нельзя сказать, что солёные грузди и клюква, протёртая с сахаром, были лишними в его скудном студенческом рационе. Впрочем, мог бы и без этих приятных дополнений обойтись, случалось, неделями питался залитой кипятком лапшой – и ничего. Хуже было другое – выслушивать по телефону бесконечные мамины жалобы на жизнь её тяжёлую: сначала на колбасу по талонам, потом на пустившиеся вскачь цены, на ставшие неожиданно платными услуги зубного врача. На то, что в читальный зал её родной библиотеки вместо привычных бабушкам журналов «Работница» и «Крестьянка» выписали «этот ужасный «Космополитен» с полуголой девицей на обложке, стыдно такое читателям показывать». В последнем он со своей благовоспитанной матерью был солидарен, от глянцевых картинок с красотками в купальниках и без них его мутило, если честно. Впрочем, кому-то это нравилось – ну, пусть будет, не запрещать же, как раньше, как совсем ещё недавно, когда, пожалуй, всё самое интересное было под гласным или негласным запретом.
И вдруг в одно прекрасное летнее утро оказалось, что глава государства чуть ли не в плену, власть захватила кучка солидных дядечек, которые хотят вернуть «всё, как раньше», и что будет дальше – непонятно. Возможно, ничего и не будет уже.
Дальше – было. Та самая свобода рванула изо всех щелей бешеным потоком. На работу Богдан не пошёл, болтался по улицам, пока буквально не уткнулся носом в группу людей, перегородивших улицу. Их было много: и молодые, и, как ему казалось тогда, бодрые старики и старухи – на самом деле джентльмены и леди слегка за сорок, ровесники его нынешнего, какие преклонные годы, вы что… Правда, сейчас, в свои сорок шесть, он бы в подобную авантюру, наверное, не ввязался, хватило бы разумной трусости отсидеться дома. Зато, как никто, понимал своих студентов Бровкина, Кострова и Бахрамова с их страстью к политическим митингам и протестным акциям. Точнее, именно Кострова он понимал и воспринимал, как надо. Клим всё же руководствовался идеологическими соображениями, Тагир тянулся за Алёшкой, словно нитка за иголкой, а вот Алёшка… Да, он просто кайфовал на подобных мероприятиях, ловил свою порцию вкусного адреналина. Как сам Богдан когда-то.