Он был одним из толпы, он находился в том восторженном и напряжённом состоянии, в каком люди и совершают всё, что угодно, – от прекрасных глупостей до преступлений. Впрочем, иногда одно мало отличается от другого.
Рядом с ним в этой толпе кружилось очаровательное существо, голорукое и голоногое, с копной рыжих кудряшек, с улыбкой до ушей, как у киношного Буратино. Впрочем, улыбку Богдан разглядел уже потом, как и весёлые золотистые глаза, крупноватый, но симпатичный нос, веснушки на острых скулах, которые становились ярче, когда лицо розовело от смущения. Сначала среагировал на рыжие волосы, а из-за голых коленок сперва подумал, что перед ним девушка, – в те годы взрослые парни редко носили короткие штанишки. Впрочем, разум ошибся, а вот тело отреагировало правильно. То есть, наоборот, неправильно с точки зрения общепринятой морали и нравственности. Между тем, оказалось, что интерес обоюдный, рыжий тоже пялился на высокого блондина, и под его шортами спереди заметно и знакомо набухал бугорок. Вот чёрт…
Пока Богдан раздумывал, что сказать, рыжий опередил его:
– Я рядом живу, – проговорил он. – Дома нет никого, все на даче. И торт остался почти целый со дня рождения.
– Если ты думаешь, что я к тебе чай пить иду, то… лучше не надо, – предупредил Богдан. – Тебе сколько годиков вообще?
– Много, не переживай.
Это наглое малолетнее чудовище его ещё и успокаивало, надо же. Богдан хмыкнул, затолкал руки в карманы брюк и двинулся за рыжим, по пути откровенно разглядывая его туго обтянутую шортами задницу.
– Вот примерно так всё и было, – выдохнул Богдан, рассказав эту историю Олегу. Тот молчал.
Столько лет прошло, впечатления должны были стереться и померкнуть, пожалуй. Но Богдана словно электрическим разрядом ударило, когда он вспомнил, как трахал рыжего пацана на диване в гостиной под «Лебединое озеро», бесконечно шедшее тогда по телевизору. И как они пили прямо из горлышка коньяк (ох и влетело, наверное, мелкому потом от родителей!) и доедали обещанный торт. Руками и без всякого чая, вот ещё. А мальчишка, нахально улыбаясь, ме-е-дленно облизывал пальцы, измазанные кремом.
– Помнишь?
– Нет, сказал Олег. – То есть конкретно тебя не помню. Я в те дни много кого к себе водил: и парней, и девушек.
– Ничего себе! – Богдан растерялся и даже… расстроился, что ли. Или обиделся? – не думал, что ты такой… Казанова.
– А сам-то! – фыркнул Локи.
Снова замолчали. Надолго. Словно оба прокручивали в памяти прошлое.
– Причём здесь фотография? – вдруг спросил Олег.
– Стояла в рамке на пианино, – объяснил Богдан. – Стащил, когда уходил утром.
Покидал квартиру по-тихому, не стал будить рыжего, потому что… ну, не хотел продолжения. Отчаянно боялся привязаться к кому-либо. А фото всё-таки украл, этакий сентиментальный жест.
– На память?
– Типа того. Карточка чёрно-белая, на ней не видно, что рыжий. На Мишку похож… немного.
– А, понятно. Еврейские дети все похожи.
– Ты разве еврей? – удивился Богдан. Тут же вспомнил – точно, он же обрезан. Как и Яша.
– По маме еврей. А отец – финн, вот и получилась такая гремучая смесь, – виновато улыбнулся Олег.
– Локи – разве финская фамилия?
– Не знаю. Теперь уж и не спросишь, папа умер. А мать уехала… на историческую родину.
– А ты почему не поехал? – поинтересовался Богдан.
– А меня звали? – кисло усмехнулся Олег. – Эх, Богдан, тебе с матерью повезло – понимает всё. А моя, когда меня с парнем увидела, знаешь как смотрела… Будто на… я не знаю, крысу или таракана какого. Или ещё хуже. Типа вот сейчас её стошнит. И всё. Никаких эмоций. Очень быстро после того случая уехала. Сестрёнок забрала с собой. Квартиру в Москве мне оставила – вот за это спасибо ей. Большая, четырёхкомнатная, у меня сейчас там десять жильцов.
– Сдаёшь квартиру в Москве, снимаешь в Славске, – задумчиво проговорил Богдан. – Разница нехилая получается. Ты и в самом деле еврей, Олежка.
– А ты сомневался, Богдан?
– Ни капли. Вот насчёт Яши крупно сомневался, больно уж он бесхитростный… был.
– Стереотипы, Богдан, стереотипы. Мы все разные на самом деле. А твой Яша – он был замечательный, – печально улыбнулся Олег. – Скромный. И талантливый до умопомрачения. Некоторые его картины – это не просто так, знаешь ли.
– Знаю. Как у Грина. «Фанданго». Читал?
– Обижаешь. Когда-то фанател просто. Даже пытался сочинять рассказы, похожие. Но выходила третьесортная фантастика. Хрен знает, почему.
– Бросил?
– Давно. Черновики вывез на дачу и сжёг на костре. С ритуальными шаманскими плясками.
– Жалость какая. А я хотел попросить почитать.
– Обойдёшься. В жизни и так много фантастического.
– Да. Например, ты.
– Например, я, – самодовольно усмехнулся Локи. – Иди ко мне. То, что было во сне, повторим наяву.
– Почему я тебя слушаюсь, скажи, пожалуйста…
– Не знаю.
– Я думал, ты всё обо мне знаешь.
– Иногда лучше не думать. Богдан, ты начинаешь ко мне привыкать. Не надо, милый. Потом больно будет расставаться.
– Олежка… А оно нам надо – расставаться?
– Придётся. Не забывай: мы с тобой воруем эти встречи у судьбы. Когда-нибудь она нам это припомнит. Ох… Богдан, давай переместимся в машину. Люди с другого берега слишком внимательно на нас смотрят. Мне всё равно, пусть любуются. Зрелище восхитительное, мы с тобой красавцы оба. Но у них ведь шашлык сгорит.
«Мы встречаемся», – уверенно сказал Богдану Олег у ворот санатория. А через какой-то час – другое: «Не привыкай, не нужно». И вот как его понять? Богдану казался непривычным тот формат отношений, который навязывал ему рыжий.
Нет, в постели его всё устраивало. На то, чтобы быть в активной позиции, Олег больше не претендовал, хватило ему одного раза. Впрочем, нельзя сказать, что Богдану это не понравилось. Ощущения оказались специфичными и непохожими на тот негативный опыт, что был у него в молодости. Однако на следующий день чувствовал себя паршиво. И чуть со стыда не сгорел, когда после лекции к нему подошёл студент Костров и молча протянул небольшой предмет, при ближайшем рассмотрении оказавшийся завёрнутым в тетрадный лист смятым тюбиком смазки с анестетиком. Это было то, что нужно, но… не от студента же принимать такую помощь. Тем более, не от того студента, которого привык воображать в разнообразных заманчивых позах.
Позорище…
Олег три дня не отвечал на его настойчивые звонки и на эсэмэски «Олежка, солнышко, отзовись!»; «Ты куда подевался, сволочь рыжая?». На четвёртый день после лекций Богдан отправился его разыскивать. Казалось, адрес той съёмной квартиры, где они встречались первого мая, помнил чётко. Долго и безуспешно давил на кнопку домофона, потом вошёл в подъезд, впущенный сердобольной бабушкой с первого этажа и, не надеясь на звонок, принялся колотить в дверь. Открыла удивлённая барышня в косынке поверх чёрных густых кос, в цветастом халатике, из-за её спины смотрели на него чёрными, круглыми от любопытства глазами пять или шесть ребятишек лет этак от двух до шестнадцати. Попытался разузнать, куда съехал прежний жилец, внятного ответа не получил: дети шумели, а молодая женщина с трудом объяснялась по-русски. Чертыхнулся, извинился, зашагал вниз по лестнице. Его догнал смуглый юноша, перехватил запястье Богдана тонкими горячими пальцами.
– Что вы хотели? – спросил он с лёгким акцентом.
Богдан резко освободил руку и вылетел из подъезда с космической скоростью.
Кружил по улицам до темноты. Зашёл на автовокзал, выпил стакан кофейной бурды из автомата. Повернул, наконец, к дому. Когда увидел свет в окнах своей квартиры, подумал, что с утра не погасил, а гуляющий по всему подъезду аромат жареного мяса и специй отнёс на счёт соседей и даже позавидовал им: сам предполагал ужинать чаем без бутербродов, даже хлеб купить забыл.