– Нахуй экзамены. Может, я вообще свалю.
– Из училища?
– Из города. Из страны. Не знаю. Автостопом куда-нибудь подамся. Давно хотел.
– Алёшка… а как же я?
Костров долго не раздумывал:
– Вернёшься к родителям. Мама твоя зачем приходила в училище? уговаривать? Вот и уговаривайся давай.
– Не-е, я с тобой. Ты меня не бросишь?
Бросить Тигру – в голову бы такое не пришло. Тем не менее, мечты об автостопе подкидывали вариант путешествия в одиночку. Свободен, как ветер; идёт, куда хочет; знакомится с теми, кто понравится; ночует, где придётся… ну, или у тех, с кем познакомился. Прекрасная такая жизнь. И Тигрёнку в ней места не было. Жаль.
Алёшка часто вспоминал, как ещё в художке Богдан Валерьевич, отвлекаясь от темы занятия, рассказывал о своих путешествиях по Европе. Эти истории всем нравились, обычно девчонки начинали упрашивать: «Ну, пожа-а-алуйста! Расскажи-и-ите!» И пищали от восторга. Алёшка тоже чуть не пищал, чего скрывать. Воображал, как отправится когда-нибудь вместе с ним в Чехию, или Польшу, или Германию. Или в Данию? А, может быть, они случайно встретятся в каком-нибудь далёком городе: в музее, в кафе… Проведут вместе день, ночь, неделю, вечность… От таких мыслей начинало сладко щекотать внутри где-то.
Не будет ничего такого. Ни сейчас, ни в его долгожданные восемнадцать, ни через год-два-три. И не в рыжем тут дело: подумаешь, рыжий. В то же время понимал, что ни разу и не «подумаешь», рыжий нереально крут. В клубе тот сидел рядом с Богданом, они даже за руки не держались, но чувствовалось между ними какое-то электрическое напряжение. Алёшка, лишь краем глаза на них взглянув, понял: он попался. Если сейчас ему скажут: «Давай-ка, Костров, третьим в эту милую компанию!» – он согласится, не раздумывая. Причём, бесплатно. А проценты Артуру, владельцу клуба, отстегнёт со своей стипендии – ага, щас. Самая жуть была в том, что Богдану он, Алёшка, был, скорее всего, не нужен. Так подумалось ему. А те нежные, задумчиво-печальные взгляды, что изредка бросал историк на него в училище… ну, мало ли кто на кого смотрит. Может, он думал в тот момент о чём-то другом. Или о ком-то.
Тогда Алёшка сразу спросил у бармена:
– Вик, за третьим столиком длинный и рядом с ним рыжий – знаешь их?
– Понравились? – хихикнул Вик. – Рыжий – москвич, раньше клуб ему принадлежал. По-моему, Артур до сих пор ему какие-то долги выплачивает. Второго не знаю.
– Я знаю зато, – нахмурился Алёшка. – Это мой препод.
– Вот блин. Серьёзно? – фыркнул Вик. – Слу-ушай! У тебя с ним было что-то?
– Ага. Во сне, – зачем-то признался Алёшка.
О близких к реальности снах они с Виком разговаривали не раз, тот был любитель мистики-фантастики не хуже Тигры.
– Ал, ты… влюбился, что ли? – догадался Вик. – Давно?
– Семь лет и три месяца.
– Ни хрена себе, – ошалел от такой новости приятель. – Ты раньше не рассказывал. Это тебе сколько было, десять?
– Одиннадцать. И это не то, что ты думаешь. Он ко мне даже не прикоснулся ни разу.
– Я с тебя охреневаю, Ал! – сказал Вик, почти машинально наливая в стакан виски одного из дешёвых сортов и ставя перед Алёшкой. – Думал, что у тебя вообще никаких чувств и эмоций нет. Что тебе всё равно, с кем, где, когда и в каких позах.
– Правильно думал, Вик. Так и есть.
– И как это сочетается с вот этим твоим признанием? Где ты врёшь, Ал? С какой стороны ты настоящий?
– Не знаю.
Алёшка выпил виски одним глотком. Обернулся снова. Третий столик был пуст.
– Блин! Ушли.
– Только что, – сказал Вик. – Успеешь догнать. Если тебе это надо.
– Надо. Вик, я деньги за бухло потом отдам. Ладно?
– Не нужно. Пусть за мой счёт будет. Что-то мне подсказывает, что ты сюда не вернёшься.
Алёшка выскочил за дверь, от волнения запутался в лестницах и коридорах. Когда выбрался (почему-то через другой подъезд, даже не соседний), никого во дворе уже не было. Ну, правильно, они ведь не пешком. И не на такси, которое нужно ждать. У рыжего машина – Сабина говорила ему: оранжевая, как апельсин, её это смешило очень. И номер она записала, да он не запомнил, у него память на цифры не очень. Во всяком случае, ничего похожего на апельсиновый «рено» во дворе не было. Уехали. Обидно.
Возвращаться в клуб не стал, подумал, что это выглядело бы глупо. Пошагал домой пешком. Тоже не очень умно, конечно. А что делать? Троллейбусы не ходят, на такси денег не заработал.
Срезая углы, шёл полузнакомыми дворами. В одном из них пьяная компания прокричала что-то похожее на комплимент. Даже не обернулся. Наверняка приняли за девушку; если познакомятся поближе, то набьют морду, а ему это совсем ни к чему, хватило и первомайского приключения. Вспомнил – и заныла спина, как назло. А идти ещё ого сколько!
Медленно поднялся по ступенькам на высокий мост через Волгу. Перегнулся через перила, глянул на тёмную спокойную воду. Там, внизу, была глубина – могучая и умиротворяющая. Она манила, притягивала. Похожее ощущение было, когда они с Тигрой после его ухода из дома лежали в обнимку на рельсах, ожидая приближения поезда. Тогда одумались всё-таки. Испугались. Не смерти – того, что выживут, но останутся калеками. Или что погибнет один, а у второго не хватит храбрости завершить начатое. Одно мучение: и умереть никак, и жить невмоготу. Читал про такое. Ощущение мерзкое.
А сейчас? До утра Тигра не будет беспокоиться. Может быть, подождёт ещё пару дней, подумав, что Алёшка завис надолго с очередным клиентом – несколько раз такое случалось. Потом… в училище начнут спрашивать, бабушка занервничает. Тело найдут не сразу – может, никогда: утопленников вообще редко вылавливают. Тигра не выдержит неизвестности, позвонит или пойдёт в клуб. Артур решит, что Алёшка попросту сбежал, и заставит Тигру выплачивать (или, не дай бог, отрабатывать) какой-нибудь его несуществующий долг. Фиг докажешь, да? Нет уж, доказывать-то они как раз умеют. И не факт, что его отпустят. Фотки – родителям, может быть, даже видео. И всё. Тогда уже не будет ему пути назад. Сейчас – есть. Мама Тагира, женщина с печальным усталым лицом и седыми нитями в чёрных густых волосах в свои тридцать семь, долго о чём-то разговаривала с сыном в коридоре училища и ушла с дорожками от слёз на щеках. Тигра поделился потом: мать приходила сказать, что отец не против возвращения сына домой. С одним условием, разумеется: чтобы Алёшки рядом с ним не было. Ни в каком качестве.
Тигра не согласился.
Возможно, зря. Возможно, это было бы лучше для обоих. Так думал Алёшка. Тигре он этих мыслей не поведал. Не смог. И по меньшим поводам приходилось выслушивать: «Ты меня прогоняешь, ты меня бросаешь». А тут уж – совсем край.
Наверное, если бы не Тигра, не острая необходимость жить вдвоём и обеспечивать себя самостоятельно, Алёшка не попал бы в кабалу к Виктору Львовичу. Сладкая кабала была, что ни говори, до поры, до времени – пока не надоел большому боссу смазливый блондинчик, пока тот не начал делиться им с приятелями. Платил босс, кстати, исправно. Каждый раз после всего Алёшка получал от Юрочки конверт с такой суммой, какую и за месяц каждодневного труда не «насосал» бы на автозаправке.
Именно в мужском туалете у заправки и отыскал его Юрочка.
Алёшка там оказался впервые ещё тринадцатилетним, привёл его Генкин знакомый (не из детдома) со странным прозвищем Шнырь. Сам он, правда, с этого места вскоре исчез неизвестно куда, а вот Алёшка быстро стал своим среди таких же, как и он, малолетних хастлеров. Поначалу приходил время от времени, когда нужны были деньги, а клянчить у бабушки было неудобно. Неудобнее, чем… В общем, понятно. Когда увёл Тигру от его родителей и стал жить с ним в съёмной комнатушке, понял, что деньги нужны всегда. И стал ходить на заправку по вечерам, как на работу.
Юрочка был не похож на типичную заправочную клиентуру – усталых небритых шоферюг, которые и мальчиков-то выбирали по причине дешевизны их услуг (тех, кто побогаче или порасточительней, поджидали на трассе размалёванные грудастые девахи в коротких юбках). Юрочка носил элегантный деловой костюм, был подстрижен художественно неровной лесенкой – вероятно, за немалую цену. Тогда Алёшка не знал ещё, что он – Юрочка, секретарь и любовник небезызвестного Виктора Львовича. Вообще не понял, кто это такой, откуда взялся, и почему этот красавчик оглядывает мальчишку со всех сторон, сравнивая с картинкой в телефоне. Приблизился вплотную, больно сжал плечо цепкими пальцами.