Босые крестьянские девушки в сарафанах шли гурьбой через двор с корзинами в руках. Странно, зачем им – до ягод и грибов ещё долго, а ландыши уже отцвели.
– Пойдём… те. Сейчас будут крест освящать, про это обязательно написать надо. И сфотографировать.
Алёна подскочила, перепугалась. Неужели уснула, и это было заметно всем?
– Скорей, скорей!
Дорожка вела вверх, подниматься по ней было тяжеловато. Храм стоял на пригорке и был виден издалека. К нему и шли. Рядом – некрополь, там и крест соорудили в память о тех, кто похоронен в этой земле.
Сначала спешили, потом пошагали медленней, позволив краеведам и учителям обогнать себя. Рыжая Танюша тоже топала где-то далеко впереди. Ярцева расспросила Алёну о Стёпке. Потом принялась показывать в телефоне фото своих детей. Алёна увидела крупную брюнетку лет двадцати в венке из жёлтых одуванчиков и белокурую малышку немногим старше Стёпки.
– У вас такие разные дочки, – удивилась Алёна. – По возрасту…
– Да уж, – засмеялась Ярцева. – Мелкую, когда я ходила с коляской, все за внучку мою принимали. Ну, теперь знают, привыкли. А тогда очень обидно было. Внучка, надо же!
– Обе милые, – сказала Алёна. – Их отец, наверное, очень рад? Или он хотел сына?
– Отцы у них ра-азные, – пояснила Ярцева. – И… никто никого не хотел. Я живу одна.
– Извините, – Алёна смутилась.
– Ничего. Вы же не зна-али.
– Я тоже одна, – зачем-то призналась она. – То есть не одна, конечно: с сыном, родителями и котом. Но вы поняли, о чём я.
Алёна вдруг вспомнила, что она сюда вообще-то работать приехала.
– Алина… ой, извините, как вас по отчеству?
– Если с отчеством, то надо «Алевтина», как в паспорте, – сказала пресс-секретарь. – А я этого не люблю, так что пусть будет просто Алина.
– Хорошо. Алина, вы мне посоветуете, у кого брать интервью?
– Непременно. Так, пока идём, ловите вон ту даму в сером платье.
– В шляпке?
– Да. Это праправнучка здешних Вершининых.
Старушка в шляпке оказалась весьма словоохотливой, натараторила ей на диктофон двадцать пять минут восторга нынешней встречей, которая прошла «с поистине вершининским гостеприимством». Понятно, что надо будет из этого выбрать две-три толковых фразы. Вот как раз про гостеприимство можно оставить.
Алёна подняла глаза к небу. Утром высокое и светлое, сейчас оно потемнело. Сползались со всех сторон серые тучки. Солнце било лучом в просвет между ними. «Хлынет, – подумала Алёна. – Вот как пить дать… И, как нарочно, зонт не взяла». Праправнучка Вершинина мелкими шажками заторопилась к кресту у стен храма, рядом с которым стоял приготовившийся к обряду толстенький священник. Ярцева тоже была на вершине холма в компании мэрши в брусничном костюме и незнакомого молодого человека… или не очень молодого, но весьма моложавого… лет тридцати… ой, нет, скорее, сорока с небольшим, кажущегося тридцатилетним благодаря прекрасной осанке и спортивной (но не перекачанной) фигуре, светлым волосам без седины и покрытой лёгким загаром гладкой коже. На минуточку показалось, что она видит Генриха. Сердце заколотилось о грудную клетку, словно норовя покинуть её и выскочить на свободу. Конечно, всего лишь из-за того, что Алёна резко взбежала на этот холм, вот и всё. Нет, не Генрих, просто все высокие голубоглазые блондины похожи друг на друга. Алёшка повзрослеет – будет таким же. Если получится у него. Потому что у Алёшки, несмотря на всю его нахальную решимость вырвавшегося из клетки зверька, в глубине глаз такая отчаянная тоска, такая забитость-зажатость, что смотреть страшно. А этот… похоже, он, как и Генрих, как и Паша Дарницкий, – этакий хозяин жизни. Он никому не подчинится, а вот ему – всякий и запросто. Такой поманит – и побежишь за ним босая на край света. А не поманит, так всё равно пошагаешь в железных башмаках с каменным хлебом в заплечном мешке, как та третья сестра в сказке. Она, Алёна, – младшая, третья сестра. Никогда о себе не думала в таком вот ключе, не сравнивала себя со всеми этими сказочными Золушками, Настеньками. Не привозил ей в детстве отец из командировки ни цветочка аленького, ни пёстрого пёрышка Финиста – ясна сокола. Может быть, зря. Возможно, сейчас это было бы кстати. Любая подростковая глупая неразделённая влюблённость в анамнезе была бы кстати. Как прививка. А то слишком сладко и слишком страшно в тридцать лет в первый раз ощущать такое, когда смотрят безразличным взглядом – на тебя, насквозь и дальше, будто тебя просто нет, будто ты стеклянная. Не стеклянная – ледяная, таешь под этим взглядом и растекаешься мутной лужицей. Снегурочка, ага. Именно так. Растекаешься и застываешь снова, ибо ты уже не человек, не женщина, ты ледяное крошево, которое придавили ногой, не заметив, как хрустнуло под подошвой.
Всё, нет никакой пустоты. А-а-а, где она, привычная и уютная?! Её место заняла боль. Раз и навсегда. Наверное.
– Алёна, Алёна-а! – потрясла её Ярцева за плечи. – Что с вами? праправнучка заговорила до полусмерти? Она мо-ожет… Алёна, мнение вот этого человека очень важно. Познакомьтесь же! Это искусствовед из Славска. Преподаватель художественного училища. Кандидат наук. Богдан Валерьевич Репин.
Что-о?!
Алёну заколотило, бросило одновременно в холод и жар.
Это – Репин? Вот эти два метра красоты, это голубоглазое загорелое чудо – Богдан Валерьевич? Не-ет! Он не может быть так невыносимо прекрасен.
Он есть.
И ничего не поделаешь, пазл сложился. Ироничный мудрец из фейсбука, препод из училища, сегодняшний красавец, от одного вида которого у Алёны подгибаются коленки и сносит крышу – одна и та же персона. Он. Богдан. Богом данный. Эх, Алёна! Да богом ли?
В момент разверзлись хляби небесные, и хлынул на землю ливень. Стоявшие вокруг креста люди занырнули в храм, под крышу. Священник с кадилом в руках зашустрил в первых рядах. Все в храм, все в храм. В таких делах, как начало строительства, или школьный выпускной бал, или свадьба, или спуск на воду корабля, дождь – добрая примета. Так говорят. Кто? Да все. Кто – все? Так сказал отец Алёны, когда они с Динкой в мокрых насквозь платьях, с испорченными водой причёсками и размазанной по щекам тушью с ресниц вернулись домой с выпускного в девятом классе. Возможно, он эту примету выдумал, чтобы успокоить дочь. Но Алёна в неё поверила. И верила до сих пор.
Люди стояли очень плотно, почти прижавшись друг к другу. Мужчины, женщины, подростки, старики. Все. Это было какое-то… единение, что ли. Очень по-хорошему было. И не случилось бы такого, если бы не дождь, который шумел за стенами храма.
========== 18. Богдан Репин ==========
Дождь шумел за стенами храма. Внутри было сухо. И тепло. И так по-доброму. Все эти странные люди: краеведы, учительницы какие-то, московская старуха в шляпке, сельский батюшка… Богдану нравились небольшие городки и посёлки, где чудаку чудака издалека высматривать не надо, все на виду и все перезнакомились между собою едва ли не в песочницах ещё до школы, а ежели приезжал из большого города какой-нибудь артист, писатель или живописец, то и его непременно затягивали в свою чудаковскую компанию. Так было сегодня и сейчас, так было с незапамятных времён. По крайней мере, в бытность того самого падкого на знакомства со столичными знаменитостями и всякого рода чудаками помещика Вершинина, ради памяти о котором вся эта дивная тусовка здесь и собралась, – уж точно. Об этом он говорил вчера, выступая с докладом, то же самое сказал коротко стриженой и в джинсу одетой местной корреспондентке, которую буквально с помощью пинков и тычков развернула в его сторону давняя знакомая Алина Ярцева.
Алька несколько лет назад работала на областном телевидении: сначала новости вела, потом ток-шоу, куда Богдана приглашали несколько раз, когда тема касалась культуры и искусства. Там и познакомились. Общались некоторое время довольно тесно, с Алькой было забавно поболтать. Точнее, трепался всё время сам, она же заинтересованно слушала, время от времени подкидывая вопросы. Журналистская привычка, видимо. Несколько раз пили с ней кофе в «Якорном поле» и даже сводили совместно в зоопарк её пухленькую темноволосую дочку, которая радостно прыгала у вольеров и, казалось, готова была обнять и затискать каждое более-менее пушистое существо, от ламы до леопарда.