Потом всё как-то сошло на нет. На пару приглашений (инициатором встреч всегда была Алька) ответил отказом, сославшись на тотальную занятость. Для совместного распития кофе у него тогда уже был Яша, вот поэтому. Она вернула книги, которые брала почитать, – даже не лично, принесла в художку, когда Богдана там заведомо не было, и оставила у Юлии Юрьевны. Кто-то из знакомых журналюг насплетничал, будто Ярцева вообще-то «по девочкам», а знакомые мужчины ей нужны исключительно для продолжения рода. Не поверил. Чушь какая-то. Досужая выдумка какого-нибудь наглого самца, обиженного отказом. Или завистливой тётки, страдающей от мужского невнимания, в то время как вокруг этой провинциальной мамы-одиночки так и вьются все, кому не лень. Вскоре услышал новую информацию: Ярцева уволилась с телевидения и вернулась на свою малую родину рожать второго ребёнка. К этим сведениям также отнёсся скептически, но… вот она, Алька Ярцева, собственной персоной, прыгает резвой козочкой (что довольно смешно при её пышной фигуре) перед престарелой начальницей; демонстрирует ему и всем вокруг фото младшей дочери, белокурого ангелочка, в телефоне и недвусмысленно обнимает за плечи бестолковую корреспонденточку, с какого-то перепугу позабывшую все вопросы. Как будто не прошли семь (или восемь уже?) лет без неё, и вообще как будто не было между ними никакого кофе с леопардами.
Кстати, корреспонденточка вовсю пялилась на самого Богдана. Тоже, скажем так, недвусмысленно. И даже весьма откровенно. Так, что ему вдруг сделалось не по себе. Хотя, возможно… просто померещилось.
Они шагали втроём, увязая по щиколотку в жидкой грязи, в которую превратилась казавшаяся до дождя довольно твёрдой и проходимой дорога. Основная масса разновозрастных краеведов-любителей устремилась вниз с холма, как только кончился ливень, – их ожидал бесплатный обед в школьной столовой, такое разве пропустишь. Вот насчёт того, что кто-то из этой компании настойчиво рвался посмотреть запланированный на послеобеденное время концерт детской и старушечьей самодеятельности, Богдан крупно сомневался. Но придётся, придётся…
Градоначальницу вместе с кем-то из её замов (по культуре или по туризму) усадили в машину с другой стороны холма и отправили в объезд по хорошему асфальту. Собственно, из-за того и задержались, что Алька пошла проводить леди босса, Богдан решил её подождать, а девица эта (Алёна, кажется) снова пристала к нему с вопросами, так и не сумев их сформулировать толком. В итоге наговорил на диктофон своих сумбурных размышлений, а та сказала спасибо раз пятнадцать, будто все остальные слова разом из памяти вылетели. Немудрено, при виде такого-то красавца. А что? Он, Богдан Репин, весьма скромен и самокритичен.
Алька, распрощавшись с начальством, вернулась, тогда и двинулись они вперёд и вниз по коричневой жиже, мерзко хлюпавшей под ногами. Вдобавок дождь зарядил снова, и если большей части краеведов и краеведш было в тот момент рукой подать до спасительной школьной крыши, то перед ними лежала ещё как минимум треть пути. Алёна эта в своих тряпичных полукедах-полутапках на резиновом ходу скользила-скользила по размытой дороге, да вдруг не удержалась на ногах и шлёпнулась самым прелюбопытнейшим образом – на четвереньки. Ладонями и коленками вмазалась в грязь и проехалась по ней, эффектно оттопырив обтянутую джинсами задницу. Куртка задралась, сверкнула белая полоска голой кожи. Богдан метнулся помогать – то ли приступ альтруизма с ним случился, то ли… чёрт знает что. Нагнулся, подхватил её, приподнял. Почувствовал ладонями упругие выпуклые грудки и растерялся. Не то чтобы неприятно, но… непривычно. А она повернула к нему лицо и посмотрела помутневшими, ошалелыми глазами. Рот у неё приоткрылся, заалели щёки. Разжал руки сразу же, сделал шаг в сторону – по сути отшатнулся.
– Вот чучело! – воскликнула Алька, бросаясь к Алёне с выуженной из сумки пачкой влажных салфеток. – Тебе хорошо, Богдан, ты вон в каких сапожищах. Везде сменку таскаешь, предусмотрительный ты наш.
Сама она скакала по грязи на двенадцатисантиметровых шпильках, удерживая равновесие, видимо, с помощью магии, не иначе.
– Мама у меня предусмотрительная, перед любой поездкой по провинции напоминает о резиновых сапогах, – объяснил Богдан.
Не стал уточнять, что на этот раз про обувь для хождения по легендарным русским дорогам напомнил Олежка. Разумеется, перебрасывавшийся накануне сообщениями с его мамой. В одноклассниках, где же ещё. Подхватил под руку застывшую, как соляной столб, Алёну и потянул её за собой. Обед ждать не будет.
Сели за столик втроём, четвёртое место осталось незанятым. Алька раздражала: всё время ёрзала, вертелась. То пыталась дотронуться до Алёны, передавая ей хлеб или поправляя мокрую чёлку, то впивалась сквозь стёкла очков недобрым взглядом в спину рыженькой библиотекарши, вовсю кокетничавшей с молодым сельским учителем. Довольно симпатичным, кстати, длинноногим брюнетом. Чёрт! Вот уж совсем сейчас ни к чему подобные мысли. И не потому что в глухой провинции полно нетолерантных людей, а темноволосый красавчик – явно натурал, тут Богдану точно ничего не светит. Нет, просто он уже знает, что у здания мэрии городка под названием Лучня, где остановится автобус с участниками конференции, его будет ждать в оранжевой машине его рыжее солнце. Олег. Олежка. Нахальная сволочь. Самая милая нахальная сволочь во вселенной и её окрестностях.
На время мероприятий Богдан всегда отключал телефон. Переступив порог школьной столовой, вернул к жизни средство связи и обнаружил, что его ждёт десяток голосовых сообщений. Выйдя под предлогом помыть руки, прослушал их все. Понял, что соскучился. Кажется, рыжий начинал занимать в его сердце место Яши – так же, как Яша когда-то избавил его от многолетней привычной тоски по уехавшему в Израиль Мишке. И это совсем Богдану не нравилось, потому что маячил на горизонте вылет Локи в Аргентину, откуда тот неизвестно когда вернётся, да и вернётся ли вообще – неясно. Он уверенно говорит: «Мы встречаемся». Сумел обаять маму и как-то успокоить, примирить с вдовьей участью Веру. Стал для Богдана нянькой, поваром, личным водителем. И личным клоуном, если уж на то пошло, постоянно пытается поднять ему настроение. Ну, и… не только настроение, само собой. И в то же время: «Я не твоя судьба, жаль. Расстанемся скоро». Конечно, такие заявления прибавляют остроты чувствам, но… лучше бы без них. Локи этого не понимает. Или, наоборот, понимает слишком хорошо и дразнит этим Богдана, давит на больное место. А ещё постоянно накручивает его фантазиями на тему, как он затащит Алёшку в их общую с Богданом постель, смакуя мельчайшие подробности и хихикая над тем, как Богдан злится и умоляет прекратить глупую болтовню. И не скажешь, что это не заводит их обоих, – ох, не скажешь. Вот ведь сволочь рыжая!
Богдан поболтал ложкой в столовском борще, разбивая кляксу сметаны на его поверхности на миллион крошечных клякс.
– Борщ находится в уборщице, – сказала вдруг Алька.
– Что за чепуха?
– Так Дана, мелкая моя, шутит, – рассмеялась Ярцева. – Борщ в уборщице, суп в супермене, рис в Ларисе Борисовне аж два раза, это её воспитательница в садике.
– Каша в кашалоте, – включился в игру Богдан.
– Это классика, – усмехнулась Алёна. – Главное – не показывайте ей котлету.
– Почему? – не поняла Алька.
– Кот внутри еды. Если у ребёнка живое воображение… уснуть же не сможет.
– Я теперь тоже не смогу, – признался Богдан. – Буду пытаться представить, как это выглядит.
Алёна вытащила блокнот, шариковую ручку и быстро изобразила тарелку с вилкой, воткнутой в горку риса, и двумя округлыми битками, в каждый из которых был вписан кот. Один из усатых-полосатых дремал, не забыв насторожить ухо, второй грациозно потягивался и мотал пышным хвостом.
– Ловко у вас получается, – заметил Богдан.