Устал, ноги гудели, как проклятые. Подступала головная боль, пока ещё не явная, не острая, но уже выматывающая до основания – свинцовая тяжесть в висках. Подкатывала тошнота. Захотелось остановиться, отдохнуть. Краем сознания понимал, что нельзя этого делать, но всё же притормозил, огляделся. Вокруг была (плыла, кружилась) какая-то серая мгла. Сквозь ступени прорастали знакомые по прежним сновидениям якоря и цепи. Сел, расслабился, сменил позу – теперь он почти лежал, вдавившись боком в холодный камень. Впрочем, вскоре он уже не чувствовал ничего – ни холода, ни боли, ни усталости. Улыбался, разглядывая свою руку, которая постепенно становилась прозрачной. Сквозь тонкую сероватую кожу легко просматривались на запястье голубые вены (как реки на географической карте!), упругие мышцы, тонкие лучевые кости. Понимал, что вот так же сделается прозрачным, а потом и вовсе исчезнет он весь. Не только тело – весь, полностью. Не останется ни мыслей, ни эмоций, никакой бессмертной души, в которую зачем-то верят даже те, кто не верит в бога. Всё это не пугало ничуть. Пусть не останется ничего, даже памяти, даже всех этих сделавших его известным научных статей и популярных эссе об искусстве, набирающих тысячи лайков в фейсбуке, обрастающих, как бородой, многослойными комментариями – и гневными, и восторженными. Пусть ничего не будет с самого начала. У мамы не родится сын, хватит с неё и Светки, а уж как та будет рада – всегда мечтала быть единственным ребёнком, чтобы никогда ни с кем ничем не делиться. Художка, училище? Да вообще не вопрос, найдут другого безотказного преподавателя на все предметы, мало ли способных и безработных. Всё равно собирался увольняться. Каждый год собирается бросить всё и уехать в Москву, давно зовут преподавать в один из университетов, не МГУ, но всё же… Там, кстати, была бы возможность доработать и защитить залежавшуюся диссертацию. Теперь уже не будет. Кому она нужна?
Кому нужен он сам, Богдан Репин? Не только в училище – вообще в жизни… Мальчишкам? На кой он им сдался, взрослые, самостоятельные все. Думал, что поддерживает неприкаянных пацанов, а на самом деле… Не он ли испортил им жизнь? Не с него ли брали пример и выросли такими, какие они есть, Алёшка, Тагир, Коля, Сенечка… И не надо успокаивать себя фразами, которые придумали ничего не понимающие в реальной жизни дамы-психологини: «Они такими родились»; «Они были бы несчастны, если бы не…» Сейчас они счастливы, что ли?! Алёшка, которого били в школе и насиловали в детдоме, который сейчас торгует своим телом – вряд ли по собственному желанию, скорее от безысходности. Тагирка, которого выгнал из дома родной отец. Коля, которого ждёт то же самое, если узнают родители. А от сверстников-соседей он скрывается ещё пуще, чем от родных, потому что там – совсем мрак, подпитывающееся уголовной романтикой дремучее средневековье, и при малейшем намёке… Да им будет плевать, что это тот самый Колян, с которым они в четырнадцать лет пили пиво на скамейке во дворе, а в четыре в том же дворе сообща строили город будущего из песка и фанеры. Арсению, кажется, легче, чем остальным. Мать приняла новость о его нетрадиционной ориентации спокойно: все семнадцать лет ожидала, что её тихоня-сын что-нибудь подобное учудит; не девчонка, в подоле не принесёт, ничего страшного – лишь бы жив был, и здоров, и счастлив, и не один. Счастлив? Не один? Приятелей у Сенечки и в детстве не было. Не от жгучего ли одиночества он кинулся в эту бездну, не искал ли в Кольке всего лишь друга?
Не о чем беспокоиться, да и некому – раз его не будет, раз его уже нет, почти…
Вспышка яркого света, импульс боли, холод и жар в одно мгновение. Что ещё? зачем? Так было хорошо – исчезать.
– Ты что удумал? Ну-ка прекрати. Не смей, слышишь!
Сон, дурной сон. Олег разбудил его. Никакой лестницы, никакого зелёного неба с алыми звёздами. Он в своей спальне, в окно светит оранжевый уличный фонарь. Олег плотно сидит на его бёдрах, с плеч свисает старинный плащ… Или это одеяло всё-таки?
– Богдан, не надо так. Я чуть с ума не сошёл, когда ты начал исчезать. Вот как тебя без присмотра оставить? Наделаешь глупостей.
Не сон.
– Больше не буду, – пообещал он. Вышло жалобно, по-детски.
Алые созвездия радостно закружились на потолке. Сон. Сон во сне, ничего странного. А такой хороший был способ ни за что не нести ответственности, ни о чём не думать, просто не быть – жаль.
Проснулся окончательно от смешанного аромата молотого кофе и жареного теста. Олег заглянул в комнату:
– Не хотел будить, но тебе сегодня ко второй паре…
– Чёрт. Как ты умудряешься помнить моё расписание? Иди ко мне.
– Ни в коем разе. Увлечёмся, и у меня всё сгорит нахрен.
Поинтересовался:
– Ты там что – пироги печёшь?
– Да. С капустой.
– Сам? – поразился Богдан. Ему казалось, кроме мамы, ни один смертный на это не способен. Впрочем, он – Локи, ему можно.
– Тесто из магазина, разморозил. Всё остальное – сам.
– Мама тебя пристрелит как конкурента.
– Не думаю. Твоя мама спокойно выдала мне все ваши семейные секреты. Например, какую ты начинку любишь.
– Когда успела?
– Пока ты был на своём деревенском симпозиуме.
– На конференции.
– А я как сказал? Елена Владимировна не могла дозвониться на твой сотовый, я ответил ей по городскому, поговорили. Пообещал, кстати, забрать её в следующее воскресенье. Ты не против?
– Спасибо, Олег.
А что он ещё должен был ответить? Отвяжись от моей матери, я сам прекрасно доставлю её из санатория с вещами в набитом под завязку автобусе?
– Тебе сегодня кошмары не снились? – вдруг спросил Локи.
– Не помню, – соврал Богдан. – А что?
– Да так. Полнолуние, видимо, или магнитные бури. Беспокойно спал, пришлось тебя немного подлечить. Сейчас нормально всё? Голова не кружится?
– А должна? – забеспокоился Богдан.
– Ну… в принципе, если что-то такое почувствуешь, не удивляйся. Лекарств никаких не принимай и ни на троллейбусе, ни на такси не езди, ни к чему. Звони мне, я встречу.
– Ага, чтобы у Кострова снова был повод обидеться на меня и не прийти на занятия!
– А он вообще появлялся?
– В пятницу был. Про субботу не знаю, сам отсутствовал.
– Богдан… давай я тебе его сюда приведу? Не хочешь трахать – не надо, поговоришь хотя бы.
– Тебе-то это зачем? – грустно усмехнулся он.
– Больно глядеть, как вы друг от друга шарахаетесь. Два идиота. Всё ведь между вами понятно давно, даже без вещих снов и предсказаний.
– Так, а кто говорил, что ничего не ясно?
– Это про другое. Что он рискует погибнуть, как и любой из шестерых.
– Олег, ну… он же с Тагиром вместе, и вообще… рано ещё.
– Ай, смотри – не было бы поздно. Ладно. Как хочешь.
Захотел проснуться в третий раз, чтобы и этот неловкий разговор оказался сном, не задержался в памяти. А если получится так, что приснились и пирожки… что ж, можно и без них.
Не вышло. Разговор об Алёшке был самой реальной реальностью. И обида на Олега никуда не исчезала. Зачем он так? Жестоко дразнить человека подобным образом, когда лучше, чем никто другой, знаешь его потаённые мысли. А Локи знает. И всё равно. Не всерьёз же он предлагает такое! А если всерьёз? Об этом и думать боялся. Хотел Олег привести Алёшку для себя или для Богдана? Что им двигало – развращённость или готовность к самопожертвованию? И то, и другое могло быть в равной мере. Ничему бы не удивился.
Ни то, ни другое не смог бы принять никогда. Наверное.
Боялся, что сможет, вот в чём дело.
– У тебя на следующие выходные какие планы? – Олег снова резко решил сменить тему разговора.
Ответил прямо:
– Никаких. В воскресенье мама возвращается из санатория, это ты знаешь, сам обещал её доставить. Не передумал ещё?