– Костров, прекрати!
Не прекратил. Поцеловал по-настоящему, с языком, и Клим (видимо, от растерянности) позволил ему это сделать. И даже начал отвечать.
Алёшка оторвался от губ Клима, отдышался, откинулся на спинку скамьи. Спросил:
– Ну, как?
– Костров, если бы ты не был моим другом, я бы тебе сейчас от души вмазал по наглой жидовской морде, – возмутился Клим. – Ты на хуя вообще это сделал?!
– Чтобы ты мог извиниться перед своей Леной… то есть, Лёлей. Поцелуй считается за измену, как ты думаешь?
– Наверное, нет. Ох, Костров, перестань, что ты творишь! Считается, считается, отцепись от меня, пожалуйста.
– Уже отцепился, – с сожалением сказал Алёшка. – Клим, проводишь до остановки меня?
– Провожу. Только за руки держаться не будем.
– Ты что – конечно, нет. Покурим и пойдём, ладно? Или курение на этой скамейке тоже карается законом?
– Вроде нет.
Закурили, помолчали. Потом Клим произнёс смущённо:
– Костров, ты извини, что я на тебя наорал. Я не со зла, просто… ну, не каждый день я с парнями целуюсь.
– Я тоже не каждый день, знаешь ли, – признался Алёшка. – И вообще – кроме Тигры, практически ни с кем не целовался.
– В смысле? – опешил Клим.
– Да без всяких смыслов. Таких, как я, не целуют.
– Сволочи они, – прокомментировал Клим. – Костров, если хочешь, ещё раз поцелуемся как-нибудь. Не сейчас.
– Хочу, – кивнул Алёшка. – Мне приятно знать, что мой друг не гомофоб и не верит, будто гейство передаётся воздушно-капельным путём.
– А точно? – дурашливо забеспокоился Клим.
– Представь себе, не передаётся даже половым. Мы такими рождаемся. Ошибка природы.
– Никакая не ошибка, – горячо возразил Клим. – Просто вы такие люди. Есть рыжие, есть левши; есть, у кого абсолютный музыкальный слух или аллергия на кошек, а есть геи, вот и всё.
========== 22. Алёна Задорожных ==========
…Вот и всё. Прошла полоса жизни, заполненная пустотой. Заполненная. Пустотой. Как сказано, а!
Пустота – серая, вялая и тепловатая; Алёне подчас становилось остро жаль, что её уже нет. Была она – и можно было поныть, пожаловаться, закуклиться между подушек на диване, завернувшись в уютный плед. Жевать сухари, запивая сладким чаем, и читать подростковое фэнтези.
Почему в её тихую и уютную (скучную, что ж такого) реальность ворвалось всё это – цветное, ледяное, жаркое, яркое, колючее? Сразу – творчество, денежная заказуха, дружба, любовь. Как много всего! А по чуть-чуть нельзя? Маленькими аптечными мерками, чтобы внутренний мир не взорвался бешеным фейерверком от передоза?
Нет.
Динка определила происходившее кратко: «Ну, началась веселуха!» И это вовсе не означало, что приятные события и положительные эмоции преобладали. У папы прихватило спину от огородных перегрузок, пришлось ему лечь в больницу. Мама носилась к нему трижды в сутки с домашней едой, чистыми носками и детективными романами в мягких корках, и у неё совсем не оставалось времени нянчиться с внуком. Динка брать Стёпку к себе отказывалась наотрез: несмотря на непригодный для заключения браков месяц май, на неё золотым дождём посыпались заказы на свадебные торты; эти громоздкие башни, облитые жирным кремом и украшенные фигурками из мастики, стояли по всей её квартире в самых неожиданных местах (один даже на тумбочке вместо куда-то внезапно девшегося телевизора), и Стёпкины шаловливые ручки уже однажды изрядно попортили стратегически важный десерт. Алёна – некуда деваться – брала ребёнка с собой в пиццерию, где он, пока мать разрисовывала стены, ухитрялся разукрасить себя во все цвета радуги от стриженой макушки до сандаликов. Вдобавок сын упал с качелей во дворе, и теперь у него на лбу цветёт лиловая гематома.
Домой Стёпка не желал идти никогда: будь его воля, построил бы вигвам на берегу Волги, там и жил, питаясь песком и травами. В «кенгуруху» подросший сынуля не помещался, приходилось тащить его – орущего, отчаянно дрыгающего руками и ногами и теряющего шапочку, – обхватив поперёк живота и прижав локтем к правому боку. В левой руке – пакет с продуктами, из которого вываливается коробка кошачьего корма.
– Стёпа, не плачь, сейчас будем мыться и ужинать.
Шесть старушек строго взирают на непутёвую блондинку-мамашу в шортах и топе, с татуировкой на плече, явно не умеющую справляться с ребёнком, недаром у малыша щёки зелёные, подбородок оранжевый, на руке свежая царапина, а на лбу здоровенная шишка.
– Вы его что – этим кормите? – опасливо дотрагиваясь до упавшей упаковки «вискаса» носком туфли, ужасается одна из них.
– Деточка, – писклявит другая, – давай топ-топ ножками, сейчас будешь в ванночке куп-куп, кашку ням-ням, мама даст тебе сладкую н-наку.
Хренаку!
Стёпка вылупливает глазёнки, пытаясь осмыслить, о чём ему вещает эта иностранка, на минуту замолкает… и принимается реветь ещё пуще.
– Тёть-Жень, да не понимает он ваших куп-купов и топ-топов. Мы его этому не учили.
Всё, Алёна-не-Иванова, теперь ты в этом дворе враг народа.
Эрик, старший сын, нерождённый, почти не мерещился среди бела дня, но никуда не делся, по ночам снился: заблудился в заповедном лесу среди цветущих папоротников – один, в летнем костюмчике с якорем на кармашке, в сапожках резиновых, маленький, плачет. Одно успокоение – нет здесь злой нечистой силы, хищных зверей и недобрых людей, потому что это лес с картины Якова Тропинина, что висит над диваном у Богдана Репина в гостиной. Но Эрик этого не знает, и ему страшно. И холодно, и сухие иголки падают сверху, запутываются в белокурых волосах. Сынок, возьми потерявшуюся Стёпкину шапку, а тёплый полосатый свитер никак не отдать тебе, он подарен Алёшке на веки вечные.
Снился и Алёшка, иногда. Виделся он ей не таким, как сейчас, а мальчишкой с фотографий на его страничке вконтакте – тех, что пятилетней давности. Такого Алёшку было ещё больше жаль, чем сегодняшнего. Тревожно было за него и больно. Там, в невозможной реальности сна, Алёна была его матерью, оставившей младенца на странноватую бабку, живущую в своём иллюзорном мире. Матерью, вернувшейся к сыну, пережившему все ужасы в детдоме. Матерью, плачущей навзрыд над мальчишкой, чьи глаза больше не знают слёз, прижимающей к губам его руку с тонким белым шрамом через всю ладонь.
Просыпалась среди ночи в слезах и думала о Стёпке. Нет, никогда не оставит его – никогда, никогда. Днём успокаивалась, забывала о ночных кошмарах, охладевала к сыну и вновь подумывала о том, что неплохо бы оставить его на попечение бабушки и деда, а самой податься в Славск. Насовсем. И не просто так, а с конкретной целью – быть поближе к Богдану. Думала о частых встречах, фантазировала, как оно всё будет. И спохватывалась, не домечтав, – Стёпка… Стёпка же! Пока маленький – ничего, а как станет постарше, бабушке и деду невмоготу будет с ним справляться. Разве уследят? Они и сейчас немолоды. А в детдом нельзя его. И ни в лагерь, ни в санаторий – никуда, никуда. Боялась, не хотела для сына Алёшкиной участи.
Нельзя водить его за ручку до совершеннолетия! И девчонку не станешь неволить, душить родительским вниманием, а пацана – и подавно. Но вдруг случится с ним что-то такое, о чём не хотелось и думать, чтобы не напророчить? Если будет насилие, принуждение – Алёна уверена: задушит эту сволочь собственными руками. А если… если её мальчик сам влюбится в кого-то? Станет ли она требовать, грозить, препятствовать? А… зачем? Пусть будет хоть девушка, хоть парень… да хоть инопланетянин! Лишь бы её мальчик был счастлив.
А если это будет Алёшка?
Если. Это. Будет. Алёшка.
Нет!
Почему – нет? Вполне. Станут общаться – с её же, Алёниного, материнского разрешения. Стёпка вырастет бойким и любопытным парнишкой, он и сейчас такой, характер с возрастом не меняется. Только портится. У некоторых. Иногда. Неважно! Алёшка в свои (приблизительно) тридцать останется порочно красивым, не потеряет своего обаяния и приобретёт ещё больший жизненный опыт (которого у него и сейчас, в семнадцать, хоть отбавляй). Что помешает ему соблазнить Стёпку?