Не что, а кто. Она, Алёна, – мать.
Но они же не братья, чёрт побери!
Они. Не. Братья.
Поэтому пусть делают, что хотят.
Тем более, что… Ну, она в самом деле, как та дурочка из сказки, что разрыдалась над грязной шваброй в чулане: вырастет сыночек, пойдёт на реку мыть швабру и утонет. Да пока он вырастет, швабра сломается или река пересохнет!
Они, может, ни разу и не пересекутся, когда Стёпка вырастет. Алёшка ведь за границу собирался. Жаль. Не из-за Стёпки, конечно. Причём тут Стёпка? Просто действительно она привязалась к Алёшке больше, чем к другим ребятам из этой компании. Сложно объяснить, кем мальчишка для неё стал. Другом? младшим братом, которого у неё никогда не было? приёмным сыном взамен неродившегося Эрика? Всё не то, не так. Алёна думала иногда: можно было бы предположить, что она в него влюбилась, если бы такое понимание её к нему отношения не было бессмысленным по причине его возраста и… сексуальной ориентации, само собой. Впрочем, не с чем ей было сравнивать: никогда не влюблялась, лишь позволяла себя любить.
Любить? Или же пользоваться собою, как вещью; приручать себя, как дикого зверька?
Те чувства, что Алёна испытывала к Богдану, были чётко определены, как «любовь обыкновенная, одна штука», внесены в реестр, запечатаны розовым сургучом и установлены на главную полку её личного мысленного архива, прикрытые от пыли алой, как те самые паруса, шёлковой тряпицей. Всё ясно, всё просто… казалось бы. До полного понимания происходящего было очень далеко. Ясным, как божий день, всё виделось Динке, прочитавшей тонны макулатуры в мягких корках, вроде той, что помогала отцу Алёны в больнице коротать время. Только картинки на обложках её любимого чтива были другие – не вооружённые бандиты и менты с одинаково зверскими рожами, а холёные мужчины и полногрудые женщины на фоне куста роз или морского пейзажа. Динка и жизнь подруги своей хотела прочесть, как сентиментальный дамский роман со счастливым финалом, и даже побыть в роли автора. Ну, самую чуточку!
– Любовь, Алён, имеет три составляющих, вроде как три кита, – уважение, дружбу и телесное влечение, – разъяснила однажды Динка. – Это не я сама придумала, это всё восточные мудрецы в интернете написали.
– Ох, Динуль, – вздохнула Алёна, перебирая детали развивающей игры, купленной для Стёпки во время последней поездки в Славск, – это какой-то конструктор эмоций для больших детей получается. Или мозаика. Собери правильное чувство из элементов по картинке. А если всё не так? Допустим, чего-то не хватает, маленьких таких деталечек…
Три кита плывут по солёному океану невыплаканных слёз и никак не хотят превратиться в одну большую черепаху – куда уж им землю держать.
– Ты творческая личность или что?! – гневно спрашивает Динка. – Ты художник или как? Не хватает запчастей для твоего пазла – нарисуй.
Дурацкий совет на самом деле. Сколько ни пририсовывай блестящим, мокрым и чёрным, тёплым и словно резиновым китам рога и крылья, усы-лапы-хвост и другие неоспоримые аргументы, быстрее плыть они не станут. Или станут, но двинутся не друг другу навстречу, а продолжат всё те же хаотические метания в первородном океане.
Любит ли её Богдан?
Разговаривает с ней по телефону до трёх-четырёх часов ночи… ох, нет – утра. Брезжит рассвет, мама-жаворонок заходит на кухню, а там дочка-совушка с блаженной улыбкой на лице и мобильником около уха, дурацкой подростковой серьгой украшенного, привалилась спиной к холодильнику, вытянула ноги, перевернув Зомбину кормушку; сама, как зомби, как загипнотизированная вся…
Звонит обычно она, но Богдан заставляет её сбрасывать вызов и сам перезванивает. Или потом кладёт деньги ей на телефон.
Богдан вызывает её в Славск или Фёдоровское поговорить о буклете для музея, но о делах они как раз беседуют очень мало, в основном, как и по телефону, – о каких-то посторонних вещах. В «Якорном поле» с Богданом Алёна побывала раньше, чем с Алёшкой, первым пообещавшим ей это удовольствие, так что тот даже слегка на неё обиделся.
Что ещё? Иногда во время разговора Богдан брал её за руку и тихонько большим пальцем щекотал запястье; эта невинная ласка доводила её до ошеломления, почти до обморока. Один раз, в Фёдоровском, он подхватил её за спину и под коленки и перенёс через большую лужу. Случалось, гладил по волосам и вдруг, словно чего-то пугаясь или смущаясь, отдёргивал руку. Целовал на прощание в щёку – всегда как-то быстро, смазанно, будто торопился поскорей её выпроводить и заняться чем-то более интересным. Познакомил с самыми близкими ему людьми – мамой и вдовой погибшего друга (того самого Якова Тропинина!) Верой. Интересовался Стёпкой, покупал для него недешёвые книжки с картинками и сладости.
В общем, Алёне казалось, что Богдан ухаживает за ней, как робкий интеллигент, не решающийся признаться в своих чувствах. Об интимной стороне жизни он не заговаривал: то ли не хотел торопить события, то ли не стремился к близости вовсе, будто игра двух вхрослых людей в этакую школьную полувлюблённость-полудружбу его вполне устраивала.
Ответа на вопрос о любви его действиях не было.
Как ни странно, в таком неопределённом, подвешенном состоянии Алёна ощущала себя комфортно. Словно и не надо большего. А если вдруг почувствует, будто чего-то не хватает, – что ж, всегда есть пятнадцать-двадцать свободных минут перед сном, тёплый душ и собственные пальцы.
Любит ли сама она Богдана?
Динка говорит – да. Собственная личная жизнь у неё не сложилась, и она искренне радуется за подругу, на которую вдруг в тридцать лет нахлынуло большое, светлое и чистое. И никаких отмытых до блеска слонов!
Алёшка говорит – да. Он влюблён немножко в Тагира и очень-очень – неизвестно в кого, а Алёна – родная душа, сестра, подружка, его зеркало, и он хочет и для неё той сладкой муки, какую сам испытывает ежедневно, ежечасно, ежеминутно.
Мама говорит – сдурела баба на старости лет, лучше бы ребёнком как следует занималась. И не торопилась второго заделывать от постороннего мужика.
Ах, мама! Как ты не понимаешь, мама, – твоя дочь действительно взрослая тётка и прекрасно знает, откуда берутся дети. Не от поцелуев, мама, они зарождаются во чреве; не от чашки кофе, не от ночных разговоров по телефону, не от торопливой мастурбации в ванной с тихими, сквозь сжатые зубы, стонами и яростным журчанием проточной горячей воды.
Алина Ярцева говорит – ты сама решай. И зовёт к себе на дачу, на шашлыки, чтобы легче решалось. И Динка радостно хлопает в ладоши: «Едем, Алёнишна, едем! Будет весело». Алёна соглашается и почти уже едет, но почему-то в последний момент, скомкав листок из блокнота с маршрутом, как добраться до Алининой дачи, снова берёт билет на автобус до Фёдоровского.
Вера говорит – всё будет хорошо. Она такая уютная, с большой мягкой грудью, в которую Алёна утыкается лицом и плачет, не стесняясь. Вера гладит её по стриженым волосам по-матерински нежно.
Вера говорит – пей чай, бери мармеладку. Жёлтые мармеладки с кислым лимонным вкусом, красные – со сладким малиновым, зелёные – с не-поймёшь-каким. Чай травяной успокаивает и бодрит одновременно; сушит слёзы, делает глаза блестящими, а щёки – горячими и алыми. Напиток богов!
Вера говорит – трудно тебе будет. Он человек непростой. Мне с Тропининым тяжело было, а с этим ещё хуже, у него вообще всё запущено. Ох, и не спрашивай. Вырастешь – поймёшь. Но ты попытайся, вдруг что у тебя и получится.
Алёна прихлёбывает чай из большой кружки, которую держит двумя руками. Напиток обжигает губы, но аромат мяты ледяной стрелой проникает в мозг. «Всё будет хорошо» и «У тебя получится» – она слышит только эти слова. Остальное не укладывается в голове – и ну нафиг. Никаких вопросов.
Всё. Будет. Хорошо.
Всё. Будет.
Всё.
Только неясно с этой любовью, хоть на ромашке гадай. Любит, не любит. Лепесток туда, лепесток сюда. Правда, цветочное гадание – чтобы чужие чувства понять. А свои – как? Любовь, не любовь. Если не было её никогда, если даже кино про неё всегда на другой канал переключала и в книжках скучные страницы с этой самой любовью пролистывала, как тогда догадаться, она это или что-то другое?
Они говорят… но со стороны разве видней?
Мама Богдана отправилась на прогулку с такими же, как она, бабулями в смешных шапках на седых кудряшках, в шерстяных кофтах и с зонтами наперевес в солнечный день. Богдан попросил Алёну помочь с уборкой, она заключалась в том, чтобы горы брошюр, журналов и какой-то бумажной мелочи поднять с пола в гостиной, перенести в спальню и сложить там. Однозначно, тоже на полу, аккуратными кучками; ни в какие шкафы и тумбы всё это полиграфическое разнообразие просто не лезло. Потом они сдёрнули с окна и простирали в машинке пёстрые шторы, словно сотканные из луговых цветов, и Алёна полезла развешивать их на верёвках, натянутых, как струны, на балконе. Она нарочно долго балансировала на тонконогом табурете, тянула руки с прищепками вверх, и её юбка эффектно задиралась, открывая острые коленки и худые бёдра. Самой себе Алёна казалась в этот момент невероятно сексуальной, но почему-то Богдан на это не реагировал. Никак.