– А что было-то? – невинно захлопал ресницами Алёшка. – Ничего же и не было.
– Костров! – рявкнул Богдан.
– Ладно, обещаю, – нехотя протянул студент. И попросил. – Богдан Валерьевич, поцелуйте меня, пожалуйста. Пока никто не видит.
– Ни в коем случае, – сердито сказал он. – Иди, Костров, иди. Не мешай работать.
Придумал тоже! Заманчивая перспектива. Но Богдан понимал: поцелуем дело не ограничится, он не выдержит и разложит мальчишку прямо здесь, на парте в кабинете истории искусств. И не факт, что сообразит запереть дверь.
– Уходи, Костров, я приказываю! – рыкнул он.
Алёшка испуганно и понятливо кивнул, схватил зачётку, выскочил за дверь. Ах, вот какое обращение мы понимаем! Ну-ну. Стоило, вообще-то, раньше догадаться. Выдрессировали пацана, сволочи!
В походе Алёшка был прежним – весёлым и хулиганистым большим ребёнком, любо-дорого посмотреть. Дразнил Южакова, кидался в девочек сосновыми шишками, выпрашивал у Ольги Георгиевны «хоть две ложечки» сгущёнки перед обедом, уверяя, что его аппетит от сладкого не пострадает, и он готов поспорить, что съест двойную порцию супа. И ведь поспорил, и (всё по-честному!) получил выигрыш – ещё одну банку белой тягучей сладости, которую поделил по-братски с Климом и Тагиром. Кстати, под шумок стянул в личное пользование пластиковый пакет кетчупа и припрятал в палатке. Богдан любовался парнем издали и вспоминал его другим: то развратно облизывающимся, выпрашивающим поцелуй, то неожиданно послушным в ответ на жёсткое: «Я приказываю». Или бледным и серьёзным, с выступившей на лбу испариной, с закушенной губой и побелевшими костяшками пальцев, сжимающих бумажный радужный флаг – на видео в ютубе. Рядом с ним Тагир, угрюмый и решительный, с плакатом о равенстве. Их странная акция на ступеньках мэрии. Зачем они это сделали? Чего здесь больше – искреннего протеста против социальной несправедливости? эпатажа? личной обиды? Такие мальчики делали революцию. В семнадцатом. Тысяча девятьсот. И сейчас сделают, дай им волю. Отчаянные и безжалостные. Эх, зря вы, ни разу не уважаемый Виктор Львович, попытались превратить ясноглазого мальчишку в покорного раба. Из озлобленных невольников, знаете ли, самые жестокие бунтовщики получаются.
– Богдан Валерьевич, принесите нам дерево! – громкий крик физкультурницы Ольги Георгиевны оторвал его от размышлений. Ну, и хорошо.
Он поднялся с пледа, расстеленного у входа в его собственную (Яшину!) палатку, которую установил в стороне от основного лагеря, и отправился на заготовку дров. Приволок сухой сосновый ствол, отобрал у Фёдора бензопилу и нарезал коротких толстых чурбаков для ночного костра. Потом взялся за молоток и гвозди, отремонтировал и укрепил сколоченные ещё в прошлом году стол и скамейки вокруг него. Тяжёлый физический труд разгонял дурные мысли и сбивал сексуальное напряжение.
Место для палаточного лагеря было выбрано несколько лет назад и оставалось неизменным. Неподалёку располагались и те самые «Алые паруса», где в начале мая проводили форум, а в первые две недели июня дизайнеры со второго и третьего (теперь уже третьего и четвёртого) курсов расписывали стены морскими сюжетами по эскизам Алёны Задорожных.
Алёна, Алёна!.. Вот зачем ты, глупая женщина, устроила это дикое представление? Будто без тебя проблем мало…
В «Алых парусах» началась первая смена, студенты с утра пораньше с разрешения начальника лагеря сходили туда полюбоваться на дело рук своих (и показать красотищу тем, кто в работе не участвовал), а заодно забрать огромную корзину столовских пирожков с курагой. Варить суп с рыбными консервами и макароны-ракушки на второе предпочли самостоятельно – в пятнадцатилитровых котлах, на костре, с дымком. Правда, заниматься костром и готовкой пришлось в основном троим: физкультурнице Ольге Георгиевне, прикладнику из школы-художки Фёдору Юрьевичу и историку Богдану Валерьевичу. Студенты и молодые педагоги под руководством Зильберштерна и Ольгиной сестры Алисы проводили практически всё светлое время суток за набросками и этюдами в лесу и на берегу Волги. В общем-то, пленэр и был основной целью этого необязательного для учащихся, но любимого многими из них продолжения летней практики. Не все студенты соглашались на такой вид досуга, кое-кто считал, что лучше сидеть дома за компьютером. Но никто никого не заставлял ехать, потому и недовольных не было. В этом году не появился Никита Ливанов. Сказали: отправился с родителями на испанские пляжи. Кажется, ребята не были этим расстроены. Даже Настенька Корзун не выглядела опечаленной. В данный момент она очаровательно хихикала, вместе с подружками оборачивая фольгой картофелины, подготовленные для запекания в золе. Обычно Ольга Георгиевна заранее проделывала над клубнями какие-то манипуляции, после которых печёная картошка становилась рассыпчатой, благоухающей ароматами чеснока и растительного масла. Однако иногда клубни превращались в круглые угольки – известно, что раз на раз не приходится.
Девчонки были не на пленэре, потому что отбывали дежурство по графику. Мальчишки до этого натаскали целое море воды из Волги (для мытья посуды) и из родника (для питья, а также на суп и чай), а юные барышни помогали теперь кухарничать, всё по справедливости. Вместе с ними трудилась добровольная помощница – десятилетняя Ульяна, дочка Посередова. Стоп, а откуда взялось милое дитя? А, всё понятно – вот и отец-художник пробирается через разбросанные вперемешку дрова и утварь с этюдником через плечо.
– Репин, у тебя такое зверское лицо, когда ты с этой бензопилой, – заметил Иван Дмитриевич. – На маньяка похож.
– Может, я он и есть, – усмехнулся Богдан.
Вспомнил: на днях ему привиделся сон: он гонялся по какому-то недостроенному зданию с коридорами-лабиринтами за Алёшкой, хотел его изнасиловать и убить – чтобы больше никому не достался. Сновидение было тягостным и очень достоверным. Очнулся в холодном липком поту; осознал, что всё неправда; вздохнул с облегчением. Кошмар отражал жуткую реальность – как раз перед этим он узнал, что Дарницкий с приятелем в ночь после Дня города что-то вроде того и проделали с его мальчиком. Вряд ли по указке Виктора Львовича – скорее, по собственной скотской инициативе. К счастью, Алёшка выжил. Более того – сдал без троек экзамены, провёл сумасшедший пикет в защиту прав ЛГБТ и теперь носится по лесу, карабкается на высокие сосны, как на корабельные мачты, и хохочет, как пиратский юнга, впервые глотнувший крепкого ямайского рома. (Интересно, почему именно такие ассоциации? Гриновские картинки Алёны тому виной или то, что Алёшка с Тагиром одеты на этот раз в полосатые майки, похожие на тельняшки?..) Узнав, казнил себя за то, что отпустил тогда ребят, не удержал, и радовался, что всё-таки жив Костров, хоть и досталось ему. Помогли добрые люди, спасибо им. Хирург, который зашивал Алёшкины раны, счёл своим долгом сообщить о случившемся Репину. Как преподавателю и куратору группы, в первую очередь. Ну и, наверное, догадывался о его личном интересе к пацану. Того, кто вызвал его, доктор не выдал. Возможно, правильно сделал, заметив, что Богдан ощущает не столько благодарность, сколько ревность и даже ненависть к неизвестному спасителю. Вот странность. Мечтать расправиться с насильниками – нормально. Но этот-то, добрая душа, чем виноват? К тому же, это вполне могла быть сердобольная тётенька. Ага, и позвонила не в «скорую», а именно этому врачу. Тут явно человек «в теме». Или тётенька оказалась родственницей кого-то из «своих». Случайно попала в нужное место в нужный час с телефоном того самого доктора в записной книжке. А что, бывает и такое.
Честное слово, легче было поверить в мифическую «тётеньку», чем признать причастность к спасательной операции Олега. То, что он поздним вечером умчался с фаерщиком, а утром привёз Елену Владимировну из санатория, успев заехать за Верой, ни о чём не говорит. Сущая ерунда для того, кто умеет вязать петли из нитей времени и нанизывать на них сотнями разноцветных бус события. У рыжего какая-то своя игра, и неясно, на пользу она Богдану или во вред. И, несмотря ни на что, Богдан понимал, что Олежка нужен ему.
Да, чёрт побери, оба ему необходимы, и всё тут. Хоть напополам разорвись! Причём, если болезненную страсть к Алёшке можно объяснить банальным влечением к молодому, красивому телу, то одержимость Олегом никак логически и объективно не растолкуешь. Ну – симпатичный, остроумный, в постели хорош – много таких. Что притягивает к нему – его магия? Чушь, мало ли у кого какие таланты. Назойливая забота? Да на такой крючок ловятся семнадцатилетние девушки-сиротки, а не мужики, которым через четыре года полтинник стукнет! Память юности, та короткая встреча в девяносто первом? Да ведь не помнил ни черта, пока не вытряхнул случайно из «Отрочества» Льва Толстого чёрно-белую фотографию. Была она там раньше? или кусок картона с мальчишеской физиономией материализовался в тот момент, когда родилось в его мозгу (и в мамином одновременно) это ложное воспоминание? Возможно, именно так – остро и неуклюже – пыталась втиснуться в его ровную-гладкую биографию альтернативная реальность.