Вспомнил, как Олег поначалу отшучивался: мол, много вас таких в то лето у меня побывало, всех не упомнишь. Но однажды, когда гуляли вдвоём по вечернему Славску и болтали обо всём, вдруг сказал:
– Правда, Богдан, – была у нас с тобой такая ночь. Потом искал тебя по всей столице.
– Что, так понравился? – обрадовался было Репин.
– Не то слово. Убить тебя хотел.
– За что? – растерялся он.
– За всё хорошее, – хмыкнул Локи. – Что ты хочешь от подростка? Обида, злость, ненависть. Ты хоть понял, что сделал тогда? Ты же бросил меня, сука! Для тебя – потрахушки на одну ночь, а у меня это, может, первая любовь была. Ну, не первая, ладно.
– Теперь-то не убьёшь? – с улыбкой спросил Богдан, обнимая Олежку за плечи и прижимая к себе – такого родного, близкого, тёплого.
– Теперь – нет. Но мстить буду.
Местью стал его демонстративный уход. Возможно, это было спланировано заранее. Решил бросить его на пике развития отношений, в один из самых счастливых дней, да? Богдан вспомнил, как ради Олега терпел массовые увеселения, давился фаст-фудом, мечтал быстрее оказаться дома… Ладно, хорошая месть, всё в порядке, получил по заслугам, сам виноват. Теперь понял, раскаялся, пора бы коварному Локи и вернуться. Но он в Аргентине. Олег в Аргентине, в Аргентине Олег, и на сообщения не отвечает, и даже по скайпу не звонит, зараза такая.
Не судьба, говоришь? Ну, посмотрим. Может быть, странная редактура прошлого – это и есть попытка Олега поспорить с судьбой, насильственно втиснуться в жизнь Богдана, где не было для него места прежде, а вот теперь вроде бы появилось.
Вроде бы.
А как же Алёшка?
И эта Алёна ещё. Вот ведь – взялась откуда-то на его голову. Точнее… ну, не на голову совсем. Неплохая девчонка, жалко отпускать, только… что с ней делать? Дружить. Как в детском саду: гулять за ручку, смешить, удивлять, хвалить за её картинки. Так ей не это нужно. Сбежит, как сбежала когда-то Алька. Они чем-то похожи, кстати. Даже имена созвучны: Алина, Алёна. Алёшка, Олег.
Долго держались молочно-белые сумерки, а ближе к полуночи резко сгустилась тьма. По лиловому небу ветер погнал длинные серые облака, не забывая трепать, как распущенные волосы девчонок, макушки деревьев. Дым от костра то рвался в небо, то начинал стлаться по земле, притворяясь утренним туманом. Никто ему не верил, до утра далеко ещё. Сосновые чурбаки горели медленно и ровно.
За ужином, состоявшим из зажаренных на решётке кусков курицы, чудом не сгоревшей картошки и салата из помидоров, огурцов и большого количества разнообразной огородной зелени, взрослые, сгрудившись над столом, разлили по пластиковым стаканчикам привезённую Посередовым водку. Студенты, взяв миски с едой и рассевшись у костра на пенках и пледах, тоже пили в своём кругу какой-то алкоголь. Преподы на это смотрели сквозь пальцы: одним «деткам» восемнадцать уже, другим – почти; разумные, самостоятельные, и всё равно считай под присмотром – далеко не убегут, глубоко не заплывут, пусть. Кстати, к реке молодёжь и не торопилась. Купаться в Волге, разогревшись спиртным, отправились Фёдор и Ольга Георгиевна. Вежливо послушав Зильберштерна, который, утрированно грассируя, рассказывал анекдоты про «Абггама и Саггочку», молодые преподавательницы сбежали к студенческому костру, где звенела, переходя из рук в руки, гитара и звучал дружный гогот над шуточками, которые выкрикивал время от времени Алёшка.
В итоге Богдан сделал пару шагов в сторону и, чувствуя себя весьма неловко, присел на пенку рядом с ребятами. Ему тут же кто-то вложил в руку пластиковый стаканчик с тепловатым от костра высокоградусным пойлом и ломтик круто посолённого помидора на закуску. От яркого пламени перед глазами замелькали зелёные пятна. Он не видел гитаристов, но по голосу и по песням легко угадывал, кто солирует на этот раз. Хрипловатое с подвыванием повествование о том, как «рыбачил апостол Андрей, а Спаситель ходил по воде», – это Вася с третьего курса; чуть-чуть ломающийся, но вполне детский, как из хора мальчиков-зайчиков, голосок, распевающий об алюминиевых огурцах на брезентовом поле, – Сенечка Синицын. А вот довольно низкий, тихий и словно бархатистый вокал был в новинку. Не поймёшь сразу, мужской или женский. Песня, правда, была явно девичья – из репертуара «Белой гвардии», не знал бы об этой группе, если бы в «Якорном поле» её альбом не крутили время от времени.
Когда ты вернёшься – всё будет иначе,
И нам бы узнать друг друга.
Когда ты вернёшься, а я не жена
И даже не подруга…
Сдвинулся чуть влево, чтобы огонь не мешал разглядеть поющую. С удивлением узнал Алёну. Надо же! Хорошо поёт. Душевно и со смыслом. Но это ничего не меняет.
Некуда ему возвращаться и незачем.
Что в день последней их встречи вызвало у него отторжение? Её излишняя напористость, спешка. Хрен знает для чего надетая ею короткая юбка: в джинсах девушка выглядела намного привлекательнее. Казалась похожей на мальчика. Со спины. Вроде бы он даже шутил на эту тему, и Алёна адекватно этот его специфичный юмор воспринимала. В какой-то момент был готов ей открыться. Теперь не станет. Не решится, не сможет. О дружбе тогда сказал, осторожничая, опасаясь за почти готовый буклет: побоялся – вдруг взбрыкнёт и бросит работу. Мало ли – у них, у девочек, такое бывает. Особенно, когда «эти дни».
Да, самым ужасным в тот момент, когда Алёна нагло уселась на него верхом, было то, что он почувствовал запах. Тяжёлый, душный, сладковатый ароман близкой менструации. Почти открывшейся, готовой хлынуть кровавым потоком. Запах злой, обиженной на весь мир сестрицы Светки, вот в чём дело. Возможно, барышня в тот момент сама не подозревала о сюрпризе её организма. Узнала где-то через полчаса, наверное. Вероятно, если бы не гормональный взрыв, связанный с этим делом, она не стала бы домогаться постороннего мужика. Который никакого повода к этому не давал. Ну, немножечко так. И то потому, что она похожа на пацана. На Алёшку Кострова. Даже практически тёзка – сама рассказывала, как её, маленькую пацанку, друзья отца называли Алёшкой. Ох, если бы не разница в росте, была бы копия, один в один. И у них могло бы что-нибудь получиться. Вот с Алькой Ярцевой – определённо нет, а с этой при подходящих обстоятельствах, пожалуй, вышло бы. Стоило попробовать, чтобы понять, действительно ли все люди бисексуальны.
Ничего теперь не выйдет. Так и будет угнетать его либидо этот злосчастный менструальный дух.
А поёт она неплохо. Как и рисует. Машину водит, правда, ужасно, но сам он и так не умеет, так что грех жаловаться. И ещё она милая и смешная. Была бы парнем – цены б ей не было.
Богдан снова посмотрел на Алёну. Допев, она без сожаления отдала гитару Василию, а сама устроила лохматую голову Алёшки, одетого в тёплый разноцветный свитер, у себя на коленях и принялась медленно перебирать его длинные волосы. Что она делает? Косы ему плетёт, что ли? Богдану стало нехорошо от царапнувшей изнутри ревности. Понятно, что Костров на неё не поведётся: он не бисексуал, это точно – стопроцентный гей. Однокурсницы-ровесницы, которые вешались пацану на шею и тискали его, как плюшевого мишку, никогда не вызывали у Богдана опасений. А вот видеть, как взрослая баба гладит и щупает его мальчика, было неприятно. Впрочем, если присмотреться как следует, можно было понять: ласкает она его по-матерински. Ничего страшного, уф, отлегло.