Успокоился, расслабился, слушая гитарные переборы, глядя на трепещущую на гнезде из брёвен и веток жар-птицу костра. Вдруг почувствовал, что кто-то жмётся к нему с правой стороны. Тагирка! Вот нечаянная радость. Притиснул пацана к себе покрепче, укрыл полой куртки, зарылся лицом в его густые волосы. И вдруг ясно ощутил: неважно, получится ли что-то с Алёшкой, но эту восточную сказку он точно сегодня затащит к себе в палатку. Потому что… от Тагира пахло Олежкиным любимым одеколоном, вот почему. И ему было всё равно, откуда взялось это, до боли знакомое, – хотелось лишь вдыхать его, смешанное с ароматом молодого тела, с запахами дыма, сосновой смолы, близкой речной свежести.
Богдан почувствовал, что скоро начнёт клевать носом. Побоявшись уснуть у костра, он нехотя поднялся, оставил куртку Тигре и, шепнув ему: «Извини, малыш», – ушёл спать в свою палатку. Втискиваться в спальный мешок не было сил – расстегнул, укрылся им, как одеялом. Вырубился мгновенно. Спал крепко. Не разбудили ни пение громким хором под развесёлые три аккорда; ни дружный девичий визг, выражающий не то испуг, не то восторг; ни рокот грома и шум ливня.
Вздрогнул и открыл глаза от скрежета молнии – не грозового отсвета, а металлической змейки, на которую был застёгнут вход в палатку. Увидел Алёшку – всё в том же свитере с яркими полосками, с влажными от дождя волосами.
– Я вашу куртку принёс, – тихо сказал он.
– Кидай в угол, она мокрая, наверное, – так же негромко произнёс Богдан.
Алёшка послушно швырнул куртку в сторону, а сам нагнулся, расшнуровал кроссовки, стряхнул их с ног и плюхнулся справа от хозяина палатки.
– Ты что вытворяешь? – сердито прошипел Богдан.
– Я не буду приставать. Я помню, что обещал, – шепнул мальчишка ему на ухо.
Не будет он, как же!
Следом в палатку вполз Тагир, тоже разулся и пристроился с левой стороны.
– А вот я ничего не обещал, – проговорил он. И торопливо полез холодными лапами Богдану под футболку. Он дёрнулся – скорее, от щекотки, чем от возбуждения. Проворчал:
– Не думал, что ты такой нахалюга, Бахрамов. А ведь какой скромный мальчик был!
– Он курсы прошёл, – захихикал Алёшка. – Повышения квалификации.
– Ребятки, – пробормотал Богдан, – милые мои! Очень хочу вас обоих. Но чую, что не справлюсь: слишком пьян, и годы не те. Делайте, что хотите, а я – спать. Только не говорите никому. Ладно?
– О чём не говорить? – съехидничал Алёшка. – Что вы не смогли?
– Нет. Что хотел. Потому как не-пе-да-гогично. Поняли?
Погрузился в сон, даже не договорив, до такой степени воздействовали на него и алкоголь, и усталость. Грезилось что-то эротическое, возможно, половина казавшегося сном происходила на самом деле. Спросить бы потом непрошеных гостей, что они тут вытворяли. Так ведь ни за что, паршивцы, не сознаются!
Окончательно пробудился, когда рассвело. Точнее, рассвет был раньше, а сейчас прекратился дождь, ветер разогнал клочья ночных туч, засвистели и защёлкали лесные птицы. Стенки палатки сделались прозрачно-розовыми, сквозь них проступали теневым узором сплетающиеся ветки деревьев.
– Солнышко встало, и не только оно, – себе под нос пробормотал Богдан, решив поделиться с окружающим миром единственной пришедшей на ум и довольно пошлой мыслью.
Мальчишки свернулись в клубок, как два замёрзших котёнка. Богдан осторожно, чтобы не потревожить и не разбудить, укрыл их расстёгнутым спальником, поверх него кинул подсохшую за ночь куртку.
Болела голова: сам виноват, нехрен было напиваться. Ломило руки и спину – переусердствовал с непривычки с дровами, а до этого потаскал тяжёлые пакеты с продуктами: от дороги, где остановился автобус, до «стойбища» было не меньше трёх километров, а они с Фёдором оказались основной движущей силой. Богдан выбрался из палатки, застегнул молнию на входе, чтобы ребят не потревожили комары. Обуваться не стал, подвернул спортивные штаны почти до колен и босиком по мокрой траве пошагал к Волге – решать проблему утреннего стояка с помощью холодной воды.
Долго плавал вдоль берега. Действительно, помогло. Да и головная боль слегка отступила. Вышел из воды, чертыхнулся, вспомнив, что не захватил полотенце. Как всегда! Вытерся кое-как футболкой, надел её, мокрую и мятую, понадеявшись, что высохнет и расправится. Подпрыгивая то на одной, то на другой ноге, натянул трусы и штаны. Огляделся по сторонам и тихо выругался снова: неподалёку Юлия Юрьевна и Синицын чистили прибрежным песком котёл. Та-ак… Подслеповатая женщина могла и не заметить его, плескавшегося в волжских водах совершенно обнажённым. А вот глазастый Сенечка наверняка рассмотрел всё, что надо и не надо. Впрочем, больно нужно тихому воспитанному Сенечке глазеть на голого преподавателя! Ему никто, кроме ненаглядного Кольки, неинтересен. В последнее время очень уж примагнитились друг к другу эти две противоположности – уличный Гаврош и комнатное растение мамы-одиночки.
Хотя… не такое уж Синицын и растение. Стал он вроде бы посмелей, начав встречаться с Колькой Ястребом, и как-то чуть-чуть повзрослел, что ли. А его картины – особенно те, что написаны после майского форума, – до боли напоминают пейзажи Тропинина. Да, Яша, не было у тебя при жизни учеников, так пусть хоть после ухода твоего в мир иной появятся последователи.
Подумал, что следовало бы выпросить пару Сенечкиных работ для музея Тропинина. Нет, не только его – это будет слишком нарочито. Надо сделать небольшую галерею молодых пейзажистов со всей области. Конечно, прежде с Верой нужно посоветоваться, а то очень уж она не любит, когда Богдан самостоятельно что-либо связанное с музеем решает. Она же у нас хозяйка-барыня.
Войдя в лес, Богдан услышал тревожный гул голосов. Повернул в ту сторону, откуда он доносился, и увидел сбившуюся вокруг одной из палаток толпу. Растолкал ребят и учительниц, сделал ещё шаг вперёд. И замер в ужасе. Палатку придавило, расплющило здоровенным упавшим деревом. Под стволом и растопыренными ветками проступали бесформенные комья – возможно, фрагменты изуродованных тел. С краю высовывалась белая тряпка, густо покрытая красно-бурыми кляксами. Кровь?
– Кто? – осипшим голосом спросил Богдан.
– Костров и Бахрамов, – тяжело выдохнула Алиса Георгиевна.
Что-о? Кто же тогда к нему пришёл во время грозы и остался дрыхнуть в обнимку – бесплотные призраки, плод его воспалённого воображения?
Чушь.
Богдан присел на корточки, протянул руку к белому полотенцу, окунул палец в размазанное по нему вещество и облизал. На него смотрели, как на ненормального.
– Идиоты! – рявкнул он. – Это кетчуп.
Дерево сдвинули в сторону, разворошили пострадавшую палатку – в ней оказались скомканная одежда, нераскрытые спальники, шерстяное одеяло, рюкзак. Ни одной живой души, ни одного мёртвого тела.
Обернулся и увидел виновников переполоха, стоящих позади взволнованной толпы. Тагир выглядел смущённым, слегка виноватым. А вот с Алёшки можно было рисовать иллюстрацию к книжке Марка Твена. Этакий малолетний авантюрист Том Сойер на собственных фальшивых похоронах, он явно кайф ловил от происходящего.
У Богдана вдруг скрутило желудок от запоздалого страха. Не оставь он ребят у себя на ночь, «тростиночка» рухнула бы не на пустую палатку. «Смерть ходит рядом с ними», – вспомнил он предсказание Олега. Кто-то из шестерых? Нет, скорее всего, кто-то из этих двоих. Почему-то ему так показалось. Ничего сделать нельзя. Ни отменить, ни исправить.
========== 24. Алёна Задорожных ==========
Ни отменить, ни исправить. Ни пролистать назад страницы недавнего прошлого, чтобы как следует поработать ластиком. А было бы неплохо стереть лишнее, нелепое, дурное. Сделать так, чтобы не было, не было, не было ничего.
Глупо. Стыдно. Досадно.
Очень неловко.
Столько времени прошло, не дни – недели, а Алёна всё жалела о своей торопливости. Нельзя так было. Нельзя…
– Дурища ты, Алёнища! – добавила Динка своё полешко в разгоревшийся костёр её стыда. – Девушка же должна быть скромной.
– Это стереотип, – отмахнулась он неё Алёна, отбирая у Стёпки круглый камень, который тот норовил засунуть в рот, и усаживая сына рядом с собой на качели. – Никто никому ничего не должен.