Не забывала и о работе. Буклет музея в Фёдоровском довела до блеска (как ей самой казалось), исправила орфографические ошибки, замеченные внимательной Верой Тропининой. Пещерные картинки начала переносить карандашом на большие листы картона, которые потом вставят в рамы и развесят на стенах тату-салона. По заданию редактора газеты написала заметку о ремонте дорог и очерк про деда-пчеловода из деревни Нарываевки и его городскую внучку.
Письма не было. Алёна по нескольку раз в день пролистывала предыдущие сообщения от Богдана: замечания по буклету; информацию, полученную перед походом, – что с собой брать и какую сумму на карту Ольге Георгиевне К. переводить. И самое первое, в котором он сообщал свой домашний адрес, завершающееся загадочной фразой: «Домофона нет, звонить с вокзала». Вот уж действительно – шпионские хитрости! Оказалось, что всё проще некуда: дверь подъезда запиралась по-старинке на ключ, и гости должны были предупреждать хозяина о своём визите заранее, чтобы спустился и отпер. Ну, и заодно был морально готов к появлению чужих. Не любил Богдан неожиданностей, поэтому и звонить требовал именно с вокзала, то есть за десять минут до появления под его окнами. Алёна послушно проделывала это каждый раз, хотя и считала странностью. Ладно, довольно милой странностью, пусть.
Не было, не было, не было письма. Прошли долгие, наполненные работой, разговорами, рассматриванием чужих и своих фотографий, зарисовками в блокноте и много чем ещё, но всё равно нескончаемо долгие воскресенье, понедельник, вторник, среда… четверг, пятница… половина субботы…
В субботу с раннего утра Алёна кидалась на писк телефона, её трясло от каждой цифры, оповещающей о количестве новых сообщений в ВК. От каждой грёбаной единички, мать её бесконечность!
Просто поздравления. От всех. От кого угодно. Открытки, смайлики, стикеры.
Не от него.
Не от Богдана Репина.
Снова – нет.
Отвечала: «Спасибо», «Большое спасибо», «Очень рада». Рассылала чмокающие смайлики. Неправда. Всё неправда. Никакой радости. Механическая вежливость, не более.
«Спасибо», «Благодарю», «Очень признательна».
«Спасибо, солнышко!» – это Алёшке, за открытку с парусником и смешным зайцем в матроске.
«Поздравляю!» – «Спасибо»; «С ДР!» – «Спасибо»; «С днём варенья, Алёнка!» – «Спасибо, спасибо, спасибо».
Сообщение от Богдана пришло поздно вечером. Никаких картинок. Строгий текст.
«Алёна, прошу извинить, мне ни до чего сейчас. У меня умерла мама».
========== 25. Богдан Репин ==========
…Умерла мама. Утром ещё выходила на прогулку, купив по пути в аптеке леденцы от кашля. Почему-то легкомысленно решила, что давящая, но не очень сильная боль в груди вызвана небольшой простудой, а ведь это был первый звоночек второго инфаркта. Не всполошился, не вызвал «скорую», дурак.
Поверил её беззаботному:
– Всё хорошо, всё хорошо, Богдаша.
Прошлась по всем комнатам с тряпкой, смахнула пыль, пожурила сына за разбросанные вещи.
Гремела посудой на кухне, сварила гречку на молоке.
Причесала седые волосы маленьким пластмассовым гребешком.
Прилегла на кровать, долго собирала с себя и с одеяла какие-то невидимые ниточки.
Попросила поставить фильм «Гардемарины, вперёд!», и Богдан принёс в её комнату ноут с большим экраном, нашёл в интернете и включил первую серию. Сел с ней рядом и сам посмотрел, украдкой пуская слюни на молодого Харатьяна в роли Алёшки Корсака. Похож на его Алёшку, да. Худенький, светловолосый, чуть что – сорвался с места, помчался куда-то…
Мать попросила чаю с лимоном. Поставил на паузу, принёс, отпила чуть-чуть. Убрал чашку на подоконник.
На титрах её начало клонить в сон, и вторую серию смотреть она отказалась. Богдан выключил и унёс компьютер. Поправил подушку.
– Спокойной ночи, мам.
Погасил свет.
Подумал: какой был хороший день. Как в детстве. Почти.
Подумал: завтра досмотрим фильм.
Не было никакого «завтра». Ночью мамы не стало.
«Скорая» приезжала дважды. В первый раз высокая неулыбчивая женщина сделала Елене Владимировне укол и пообещала, по-деревенски окая:
– Всё будет хо-ро-шо-о…
Поверил ей. Успокоился. Ненадолго.
Приехавший со следующим экипажем усатый мужичок зарегистрировал «смерть до прибытия».
Богдан смотрел на зарёванное лицо Светки на экране ноутбука и сам едва сдерживал слёзы.
Организацией похорон и поминок занялись деловитая Вера и бойкая старушка Маргарита Ивановна. От него самого требовали только ставить на каких-то бумагах какие-то подписи и за что-то расплачиваться то кредиткой, то наличными. Посередов приезжал вместе со своей матерью и пытался напоить Репина, впрочем, тот и в одиночку прекрасно с этим справлялся.
Светка на кладбище не успела, появилась только на поминках, под которые была отдана столовая училища. Сходу начала всем подряд жаловаться на Алекса: для парня отдых в компании приятелей и чернокудрой Джессики оказался важней похорон бабушки – которую, впрочем, он и видел-то пару раз в детстве. Вера и неизвестно откуда взявшаяся Алька Ярцева увели её от большой компании незнакомых ей старух и преподавателей в какую-то тайную комнату отпаивать настойкой пустырника.
Вера вернулась, вытащила Богдана из-за стола и, дыша ему в лицо смесью запахов портвейна и селёдки под шубой, сердито прошипела:
– Ладно – мужики твои тебя бросили: такие же козлы, как и ты сам. Но где Алёна? Вы же вроде дружите.
– Думаешь, нужно было ей сообщить? – удивился Богдан.
– Придурок, – обругала его Вера.
Богдан сообразил, что про Алёну он просто забыл, как будто её и не существовало вовсе. Схватился за телефон, зашёл в соцсеть, набрал сообщение. Запоздало обратил внимание на уведомление о том, что «сегодня день рождения Елены Задорожных (Ивановой)». Тьфу ты! Поздравлять не стал, смотрелось бы глупо после того, что уже было отослано. Тем более, тут же получил ответ: «Мне приехать?» Напечатал короткое: «Нет». Нажал «отправить». Обернулся. Вера смотрела на него с укором.
– Ты ей нравишься, – сказала она.
– Знаю, – кивнул Богдан. – Ты расскажешь ей… про меня?
– Обойдёшься! Сам разбирайся, не маленький.
– Разберусь. Потом, – пробормотал он.
Богдан отлежался после поминок, пришёл в норму быстро благодаря Вериному чудодейственному травяному сбору, которого она оставила с запасом, доверху насыпав лиственно-цветочного крошева в коробку из-под электрического чайника. Сразу же принялся решать вопрос с увольнением.
Юлия Юрьевна, ничуть не рассердившись на искусствоведа, выдернувшего её из отпуска, подписала все бумаги и поторопила бухгалтершу, чтобы та побыстрей его рассчитала. Прощаясь, дружески похлопала его по руке чуть выше локтя (хотела, наверное, по плечу, но не дотянулась) и заговорщически спросила:
– Натворил, что ли, чего?
– Не успел, – признался Богдан. – Но дважды чуть не сорвался, вот и удираю, как заяц. Самого себя боюсь. При матери хотя бы стыдно было, а сейчас я вообще без тормозов.
– Да, будь девка – увёз бы и женился, – вздохнула Юлия Юрьевна. – А так – чёрт те что. Когда уж законы нормальные примут!
Директор художественного училища, наоборот, долго не соглашался отпускать его:
– Валерьич, без ножа режешь! Где я тебе замену найду?
– Ищи, – мрачно сказал Богдан. – Лето впереди.
У начальника челюсть отвисла от фамильярного обращения (ему можно, а подчинённому такие вольности ни к чему), но доводам о переезде в Москву и преподавании в вузе внял беспрекословно. Пожелал удачи.
– Расти, – сказал, – и развивайся. Докторскую защитишь. Помрёшь – мемориальную доску на стену училища повесим: жил, трудился и творил…
Ага, такое творил, что волосы дыбом. Буркнул: мол, помирать – это ещё нескоро; забрал документы, полюбовался в последний раз атлантами в холле, ушёл.
Светка не осталась на девятый день, заторопилась в свой американский офис, где без неё не могли обойтись. Прихватила с собой иконы и шкатулку со старинной бижутерией, ещё бабушкину.