– Тебе, братик, это всё не надо. И неверующий ты, и колечки дарить некому, – промурлыкала она.
Он бы нашёл, кому подарить. Несколько украшений были вполне мужскими, хоть и рассчитанными на более тонкие пальцы или запястья, чем у него самого. Перстень с редким зелёным гранатом подошёл бы Олегу. Только где теперь Олег, вернётся ли?.. Так что уступил сестрице семейные сокровища без боя, даже помог оформить разрешение на вывоз ювелирки и икон за границу, сам составил и подписал экспертное заключение.
В подготовке к девятому дню Богдан не участвовал. Отдал запасные ключи от подъезда и квартиры Маргарите Ивановне, предварительно набив холодильник продуктами из составленного ею списка. Конечно, собирался и в церковь сходить (хоть права сестрица, называя его неверующим, но традиции он чтит), и посидеть за столом со старушками из уважения к ним. Однако всё пошло наперекосяк. В тот день с утра ему пришлось отправиться на ещё одни похороны.
Когда позвонила Алиса Георгиевна и сообщила, что погиб Тагир Бахрамов, Богдан не хотел верить ей. Несмотря на все грёбаные предсказания. Этого просто не могло быть, потому что… не могло – и всё. Такой живой, такой юный, такой прекрасный. Почему именно он? Кому помешал тихий талантливый мусульманский мальчик?
Ничего так вопросы у вас, Богдан Валерьевич! А кому в своё время помешал Яша Тропинин, такой же спокойный и даровитый?
История была похожей. Проводив Алёшку Кострова до бабушкиной квартиры, Тигра в одиночку отправился в обратный путь. Решил скосить угол, пройти к остановке троллейбуса через двор, где живёт Колька Ястреб. Сидевшая на бортике песочницы с пивом и семечками гоп-компания узнала одного из героев интернет-ролика про акцию на ступеньках мэрии. То есть, сначала обратил внимание кто-то один:
– Пацаны, зырьте – тот пидорок из ютуба!
– Опа! Правда – он. А где его кореш – наглый такой, белобрысый? Мы с ним тут как-то базарили за жизнь и недобазарили малость, быстро смылся, сука.
– А давайте спросим. Эй, хач! Говномес! Иди сюда, есть вопросы.
О чём думал Тагир, когда не бросился бежать к спасительной остановке (там ведь наверняка были люди!), а подошёл к парням? Надеялся просто поговорить? Переоценил свои силы? Или заметил среди гопнических рож знакомое лицо?..
Когда его начали избивать, он пустил в ход нож, который всегда носил с собой. Видимо, зря. Вышибли, перехватили, и острое лезвие обратилось против своего хозяина. Вряд ли тот, в чьей руке оказался нож, стремился убить незнакомого парня. Скорее, удар в область сердца был случайным.
Примерно так всё и происходило. Может, немного иначе. Неважно. Важно то, что даже если дело не замнут, не спустят на тормозах, если будет суд, если кто-то из тех ребят не отделается условным наказанием, отсидит сколько-то лет (за убийство по неосторожности, надо понимать), – ничего не изменишь, Тагира не вернёшь.
Почему – он? Национальность, ориентация? Без разницы. Любой может нарваться на хулиганов. Или попасть под машину с пьяным вдребезги водителем; быть загрызенным волкодавом, спущенным (якобы случайно) хозяином с поводка; умереть из-за того, что бестолковый врач неправильно поставил диагноз… «Всё будет хо-ро-шо-о…» Спасибо, доктор, утешили. Нет никаких групп риска. Рискует каждый. И старики. И младенцы. И юные, семнадцатилетние. Смерть ходит за ними по пятам, смерть к ним принюхивается. Так, кажется (про шестерых ребят, а надо бы – про всех, про всех), говорил Олег. Локи.
Где он, Локи? Не было его никогда и нет. Не в этой реальности, не на этом грёбаном витке пространства-времени. Его предсказание сбылось? Да ни хера, нелепая случайность! И он не вернётся, не прикатит на смешной рыжей своей машине, не утащит в театр или за город, не подбодрит дурацкими шуточками, не испечёт пирожков по маминому рецепту. Не вытащит из вязкого кошмара про лестницу-бесконечность. Придётся как-то жить без него. Сам виноват, нехрен было привыкать к его всеохватной заботе! Нехрен было влюбляться…
Правда, что ли? Влюбился в рыжего, да? Не собирался ведь ни в кого после Яши. Хотя… сам же Олег как-то говорил, что Богдан влюбляется во всех, с кем спит. Легко очаровывается, но и так же легко забывает. Яшу легко забыть не получилось. И Олега. А Тагира? Алёшку? (С ними как раз и помнить, и забывать особо нечего, да всё равно…) А того симпатичного пражского воришку, имени которого даже не спросил? Есть они, есть – те, кого не забыть. Единственного – нет.
Наверное, честнее – когда просто секс. Никому ничего не обещаешь, никого (и себя в том числе) не обманываешь.
Никому.
Ничего.
Не умеет он так! Не хочет. Неинтересно.
Имел полное право на похороны Тагира не ходить, он теперь не куратор группы дизайнеров второго (третьего уже!) курса, не учитель, не наставник, никто. К тому же у самого горе, и дюжина печальных старух цедит по капле портвейн в гостиной. Если бы не пришёл, поняли бы, не осудили и родители Тагира, с которыми он почти не был знаком, и коллеги – так странно говорить о них «бывшие», будто и их он бросил. Взрослые. Но не пацаны. Те со своим юношеским максимализмом не простили бы, если бы не пришёл. Потому он и был здесь. В чёрном классическом костюме, который надевал и на мамины похороны; усталый, мрачный, непривычно молчаливый. Впрочем, кто много болтает в морге и на кладбище?
Попросили сказать «что-нибудь», произнёс общие слова о том, какой был Тагир талантливый, исполнительный, скромный; как ему искренне жаль… О конфликте мальчика с родителями и вообще о личном – ни слова. А тоска по тому самому несбывшемуся «личному» сжала сердце ледяной ладонью и не отпускала никак.
Девчонки, сбившись в кучку, рыдали. Угрюмый Клим стоял, комкая кепку в руках, рядом с ним загорелый по-южному Шурик гладил по спине плачущую младшую сестру и сам кусал губы, чтобы не разреветься. Никиты Ливанова не было – неудивительно, бессменный староста, похоже, давно с презрением относился к ребятам, с которыми в детстве приятельствовал. Далеко разошлись их дорожки.
Не было и Кольки, и Сенечки. По толпе прошелестело: Ястреб каким-то образом оказался замешан в истории с избиением и убийством Тагира, и родители отправили его в деревню к деду от греха подальше; Синицын вскрыл себе вены и сейчас в реанимации без сознания.
Алёшка… Он держался в стороне от однокурсников, прятался за спинами полузнакомых людей. Около морга отец Тагира выкинул его из автобуса со словами:
– Пидорам здесь не место. Это ты, сучёныш, виноват в том, что моего сына убили эти ублюдки.
Богдан, зажатый в автобусе между двумя преподавательницами, не решился возразить ему, вступиться за пацана. Побоялся скандала, таких же оскорбительных злых слов в свой адрес? Наверное. Пока ехали, подпрыгивая на каждой колдобине, упрекал себя в трусости и предательстве. Вспоминал, как его самого Вера кляла после гибели Яши.
До кладбища Алёшка добрался каким-то образом самостоятельно. Бахрамов-старший теперь не обращал на него внимания. Может быть, смирился, как с неизбежным злом.
Хоронили мальчишку, понятно, не по православному обряду, но и на мусульманский не было похоже. Что-то нейтральное, гражданская панихида. Мать Тагира позвала преподавателей и ребят на поминки – не в столовую училища, а в довольно дорогой ресторан. Богдан отказался, отговорившись усталостью и девятым днём по матери, его не стали удерживать.
Когда выходил в центре города из автобуса, директор училища ткнул ему в бок указующим перстом:
– Вовремя ты уволился. Будто знал, что так будет. После такого тебе всё равно бы у нас не работать.
Рявкнул на него:
– Поди к чёрту!
По пути домой зашёл в магазин, взял литр водки. Решил: когда божьи одуванчики разбредутся по домам, забухает в гордом одиночестве.
Всё вышло не так, как задумывал. Нет, бабули долго засиживаться не стали и даже прибрали за собой, умницы. Богдан принял душ и переоделся в домашнее, выставил на чистый кухонный стол принесённую литровую бутыль, достал из шкафчика стопку, вынул из холодильника пару тарелок с остатками старушечьего пиршества, стараясь делать всё медленно, обстоятельно и не думать ни о чём. И тут ожил сотовый, который он не успел вырубить. Чертыхнулся, но всё же ответил на звонок с незнакомого номера.