– Богдан Валерьевич, это Клим Бровкин, – пророкотал в трубке юношеский басок. – Вы дома?
– Да, Клим, – сказал, не понимая, зачем студент звонит ему.
– Откройте нам, пожалуйста, мы у подъезда.
– Не понял. Мы – это кто?
Ответа не получил; недовольно бормоча что-то себе под нос, спустился на первый этаж и открыл дверь подъезда. И… на его шее повис еле держащийся на ногах Алёшка.
– Что случилось, чёрт вас всех побери?
Тотчас же сообразил, что парень не ранен, не избит, просто пьян до изнеможения. Коротко выдохнул и поволок мальчишку вверх по лестнице. Это оказалось неожиданно тяжело: тощий, но высокий Алёшка весил, пожалуй, побольше, чем Яша или Олег, которых носить на руках было легко и радостно. Клим семенил следом.
В квартире Алёшка довольно уверенно встал на ноги и завернул в туалет, где тотчас же, обнявшись с унитазом, принялся опорожнять желудок от всего лишнего.
– Вы нас извините, Богдан Валерьевич, – сказал Клим. – Понимаю, мы не вовремя, но…
– Вовремя, вовремя, – перебил Богдан, осознав, что идея напиваться в одиночку была неудачной, что пацаны сейчас для него – лучшая компания. Вывалят свои проблемы, отвлекут от упаднических мыслей – пусть. – Клим, давай на кухню, помянем Тагира. И… маму мою помянем.
Достал ещё стопки, вилки, критически оглядел минималистский натюрморт с закуской и поставил в забытую (или подаренную?) Олегом микроволновку большую миску картофельного пюре с кусками жареного мяса.
Алёшка вошёл на кухню совсем вменяемым. Он успел умыться, его волосы были мокрыми, щёки розовыми, пухлые губы призывно яркими. Он был в чёрной футболке без рисунка, в коричневых шортах до колен. Разулся, видимо, в прихожей. Сел на кухонный табурет, вытянув безволосые голени и выставив на обозрение ступни в белых с натоптанной грязной подошвой носках.
– Костров, тебе, может, минералки? – осторожно предложил Клим.
– Не. Нормально, – Алёшка потянулся за стопкой водки.
Выпили, не чокаясь. Помолчали.
– Ребят, вы закусывайте, – засуетился Богдан.
Клима не надо было упрашивать, он налёг на салаты, мясную нарезку и горячее так, будто три дня не обедал. Алёшка пил из бутылки воду, запрокинув голову и демонстрируя красивую белую шею с едва заметным кадыком. Богдан залюбовался, судорожно переглотнул. Смутился, сжевал дольку огурца, снова наполнил стопки.
– Богдан Валерьевич, вам не влетит за то, что вы учеников спаиваете? – забеспокоился Клим.
– Не влетит, – сказал он. – Вы уже не мои ученики, я уволился.
– Из-за нас? – с тревогой посмотрел на него Алёшка.
– Нет, – соврал он. Объяснил. – Меня давно звали в Москву преподавать, я отказывался из-за мамы, она привыкла жить здесь, не хотела переезжать. Теперь вот решился.
– Нас, значит, бросили, – нахмурившись, сказал Алёшка.
– Значит, бросил, – подтвердил Богдан. Получилось жёстко. Пусть. – А вы зачем пришли – уговаривать меня остаться?
– Не, – мотнул головой Клим, – мы же не знали. И не будем уговаривать: раз вам так лучше, то пожалуйста. Мы просто… Я вам привёл этого террориста – может, он вас послушает.
– Что ещё он натворил? – слово «террорист» заставило Репина всерьёз забеспокоиться.
– Пока ничего. Но просил у меня взрывчатку. Хочет сделать бомбу и забросить в качалку, где занимаются эти… которые Тигру убили, – проговорил Клим. – Я отказал, так он говорит, что в другом месте найдёт и всё равно сделает и кинет. Объясните ему, что так нельзя: там же могут и невиноватые быть.
– Алёшка, – мягко начал Богдан.
– Да понимаю я всё, – сказал Костров. – И не буду, вы не думайте. Но Ястреба всё равно убью. Он с теми был – представляете, какая сволочь.
– Если бы он признался, что такой, как Тагир, тогда бы и его… – высказал Богдан то, о чём думал уже давно, задолго до трагедии.
– Вот я и говорю – трусливая сволочь.
– А я не верю, – вступился за Кольку Клим. – Наговорить на человека чего угодно можно. Его самого ведь никто не спрашивал.
– Спросишь его! Удрал – и всё.
– Не удрал, а родители заставили уехать. Тебе, Костров, не понять.
– Да, – тихо сказал Алёшка, – мне не понять. У меня же никогда не было родителей. Бабушка же не в счёт… А Сенечка вскрылся из-за этого гада.
– Сенечку жалко, – признал Клим. – Но он не из-за Ястреба, он из-за самого себя и дурости своей. Как и ты с бомбой этой. Так нельзя – ни в чём не разобравшись.
– Нельзя, – грустно покивал Алёшка.
– Вот Богдан Валерьевич наверняка в наши годы глупостей не делал, – уважительно посмотрел на Репина Клим.
– Делал, – Богдан загнул рукав рубашки до локтя и продемонстрировал продольный шрам на левом запястье. – Младше вас, правда, был… но такой же идиот, как сейчас Синицын. С парнем расстался, его в Израиль увозили, родители. А я… тоже не понимал, как так можно – беспрекословно слушаться взрослых. Воспринимал как предательство.
– Но вы остановились, – сказал Клим.
– Меня остановили. Мама, – объяснил Богдан. – Я был ей нужен, как оказалось. А сейчас её нет, и я не нужен никому.
– Не выдумывайте, Богдан Валерьевич, – покачал головой Клим. – Вы нам нужны.
– Я ушёл из училища, – напомнил он.
– А вы не как преподаватель, просто как человек. Кое-для кого – и не просто.
– Это для кого же?
Вопрос остался без ответа. Клим глянул на экран своего звонко пиликнувшего телефона и быстро проговорил:
– Я – домой.
– Может, тебе такси вызвать? – предложил Богдан.
– Не, меня батя встретит на машине. Это он эсэмэску прислал.
Клим обулся в прихожей и выбежал за дверь, крикнув:
– До свидания!
Богдан прошёл вслед за ним, запер оставленную неприкрытой дверь. В это время Алёшка встал из-за стола и неуверенно пошагал в прихожую. Сказал:
– Я тоже пойду.
– Куда? – остановил его Богдан.
– Домой, – проговорил он.
– Ты никуда не уйдёшь, – Богдан схватил его за плечи и буквально впечатал в стену.
Сам с трудом соображал, что делает и зачем. В его руках было такое желанное тело, и он стискивал его до синяков, накручивал на ладонь волосы, целовал, прикусывал, вылизывал лицо, шею и плечи. Запустил руки под футболку, прошёлся по рёбрам и пояснице, потом по спине вдоль позвоночника. С силой прижал его к своей груди, Алёшка вскрикнул – возможно, не от удовольствия, а от боли, это ещё больше завело Богдана. Футболку не стал снимать, задрал вверх и закрыл ею лицо парня. Тот слегка задыхался, но Богдан просто не думал о том, что ему это может быть неприятно. Подхватил его; не ощущая сопротивления, уложил на ковровую дорожку, раскатанную вдоль узкого коридора; стянул с него шорты вместе с трусами, ущипнул за ягодицы, нащупал ложбинку между ними и нежную дырочку ануса. Наскоро растянул смазанными собственной слюной пальцами. Огладил тугие яички и прикоснулся к бодро торчащему члену с обрезанной крайней плотью. Хмыкнул про себя – да, предполагал, что так… Похоже, за свою не такую уж долгую жизнь он видел едва ли не больше обрезанных членов, нежели Иоанн, крестивший толпы еврейских мальчиков в мутных водах Иордана. Приспустил резинку своих пижамных штанов, выпростал собственный возбуждённый орган – крупный, тяжёлый, бордовый. Резко вошёл, ощутив, как там, в Алёшкиной сладкой заднице, тесно и горячо. Передохнул немного, закинул мальчишкины ноги в белых носках себе на плечи и продолжил вбиваться резкими ритмичными движениями. Чувствовал, что Алёшка напряжён, каким-то краем сознания понимал, что ему больно, но остановиться не мог. Пацан не кричал, только вгрызался зубами в ткань футболки, влажную от его слюны и горячего дыхания.
Богдан не ожидал, что Алёшка кончит первым, не прикасаясь к себе руками, но так произошло. Тогда он выдернул свой член и разрядился, размазав липкую жидкость по животу парня, испытывая при этом не удовлетворение, нет, – безумное облегчение.
Отстранился от мальчишки, сорвал футболку с его лица, скомкал, отбросил в сторону. И замер, увидев на лице Алёшки выражение страха и абсолютной покорности.
– Ты что? Маленький мой…