Алёшка не отвечал, только продолжал прикусывать губы. Богдан поднял его, поставил на ноги. С лица перевёл взгляд вниз и увидел медленно скатывающуюся по внутренней стороне бедра тонкую струйку крови.
– Больно? Прости. Я не хотел.
– А я хотел, – тихим сиплым голосом выговорил Алёшка. – Знал бы ты, как давно…
И через силу, превозмогая боль, улыбнулся уголком рта.
Ругал себя: дорвался, скотина, до сладенького, всё-таки изнасиловал пацана. Да ещё в такой день… ночь, то есть – неважно. Было нестерпимо горько и стыдно. Хотелось отмотать время назад и сделать всё по-иному: медленно, ласково, аккуратно, после душа с ароматной пенкой, на чистых простынях. С презервативом (чёрт, как можно было забыть?!), со смазкой, само собой. Повторял на все лады: «Какая же ты сволочь, Богдан Валерьевич». Однако ощущать себя сволочью было приятно. Этот стремительный коридорный секс казался ему местью Алёшке за все его ужимки, поддразнивания, манящие улыбки, откровенные прикосновения, так долго не приводившие к чему-то большему.
Оправдывался перед собой: малой же сам напрашивался. И признался, что хотел. Ну, и получил, что ещё…
Он не его ученик теперь. И ему семнадцать лет, почти восемнадцать. А возраст согласия – шестнадцать, так что…
Нет, нет. Какое нахрен согласие, сам-то понимал, что это было изнасилование. Он виноват. Не перед законом – перед самим собой, это ещё страшнее.
И… что будет потом? Богдан уедет в Москву. С собой Алёшку забрать? Обуза, лишние проблемы. Квартиру можно будет продать только через полгода, когда вступит в силу завещание. Значит, придётся обитать в хостеле или снимать какой-то угол. Захочет ли мальчишка жить с ним? Возможно, предпочтёт вернуться к бабушке. Ему ещё доучиваться два года. Конечно, не вопрос перевестись в столичный колледж подобного профиля, но там ему придётся привыкать к незнакомым сверстникам, которые неизвестно, как отнесутся к парню из провинции. А здесь у него друзья.
Друзья… Один в могиле, другой на грани между жизнью и смертью с исполосованными лезвием руками. Третьего Алёшка считает предателем, хотя тут не всё однозначно. Четвёртый много лет прощал ему насмешки, а теперь всё больше отдаляется, предпочитая общество старшекурсника, сестры и симпатичных девчонок. Пятый… Вроде бы самый близкий друг, в одной песочнице выросли и вечно друг друга поддерживали в своих авантюрах, на учёте стояли и в обезьяннике сидели за компанию. Но вот… Именно Клим привёл Алёшку к насильнику. К нему, к Богдану. Своими, можно сказать, руками отдал на растерзание. Не такой уж Клим наивный, чтобы не догадаться, чем дело кончится, когда оставил его здесь на ночь.
Впрочем… да откуда же он мог знать!
Время двигалось к полудню, а Богдан никак не мог заставить себя заглянуть в спальню, куда вчера отволок потерявшего сознание Алёшку. Сам провёл полночи без сна в маминой комнате. Нервничал, думал, переживал. Пытался отвлечь себя, листая в интернете новостную ленту и бездумно шарясь по группам в соцсетях. Потом решил переключиться на дела общественно полезные: закинул в машинку свою и Алёшкину одежду; в прихожей поправил серое полотнище, которым было завешено зеркало; расставил разбросанную обувь. На кухне вымыл тарелки и вилки, сполоснул стопки, убрал в холодильник водку. Бутылка, кстати, осталась почти полной: выпили чуть-чуть, хоть и втроём старались. А он такую прорву крепкого алкоголя надеялся осилить в одиночку, идиот!
Помедлив немного, всё же решился. Приготовил бутерброды, расставил чашки-блюдца на подносе и, накинув на плечи клетчатый домашний халат, отправился к Алёшке: будить, кормить и просить прощения.
Алёшка не спал. Лежал на животе, выпростав из-под одеяла голые ноги, и без звука гонял какую-то игру в сотовом телефоне.
– Доброе утро, – сказал Богдан, ставя поднос на тумбу у кровати.
– Доброе. Это что? – спросил Алёшка.
– Завтрак. Тебе. Я не знал, любишь ты кофе или чай, поэтому принёс на выбор.
– Ой, спасибо! А можно сначала кофе, а потом чай? Очень вкусно пахнет и то, и другое.
«Это ты, моё чудо, вкусно пахнешь», – подумал Богдан. Очень хотелось прижать его к себе, зарыться лицом в растрёпанные белокурые волосы, поцеловать в искусанные губы. Не смог – застеснялся, как ребёнок. Вчера, спьяну, такой смелый был, надо же…
– Богдан Валерьевич, вы простите меня, пожалуйста. Со мной возни столько. Если я вам надоел, вы скажите, и я прям щас уйду.
– Не уходи, – попросил Богдан, испугавшись, что Алёшка тотчас же выполнит свою угрозу. – И потом… какое «простите»? Это я тебя должен умолять о прощении.
– Ничего не было, – хитро сощурившись, проговорил мальчишка.
– То есть… как это – не было? – растерялся Репин.
– Так, – Алёшка приложил ладони к глазам, потом к ушам, а затем кончиками пальцев прикрыл улыбающийся рот. – Не бойтесь, никто не узнает.
– А если я захочу ещё? – Богдан преодолел свою нерешительность: сел на край кровати и наклонился над Алёшкой настолько низко, что услышал, как колотится мальчишкино сердце.
– Всё равно никому не расскажу, – проговорил Алёшка. – А вы… правда хотите?
Вместо ответа Богдан придвинулся к нему ещё ближе и накрыл его губы своими. Уверенно и властно вторгся языком в приоткрытый от удивления рот. Вдавил парня в подушки. Оторвался, когда сам почувствовал нехватку воздуха. Алёшка смотрел на него ошалевшими глазами.
– Богдан Валерьевич, вы… вы меня поцеловали…
– А что такого, малыш?
– Но… я же хастлер. Проститутка.
– Нет, – жёстко сказал Богдан. – И никогда не будешь. И… знаешь что? Прекращай выкать и заканчивай с отчеством. Вчера прекрасно без этого обходились, а сегодня ты снова…
– Ладно, не буду. А вы… а ты тогда малышом не обзывайся, терпеть не могу.
– Не буду, – пообещал Богдан. – Ты пей чай, а то остынет.
Парень жевал бутерброды и печенье, крошки сыпались на простыню. Богдан подумал: кому-нибудь другому за такое давно бы влетело, но это Алёшка, ему можно.
– Ты знаешь, когда я в тебя влюбился? – вдруг спросил он.
– Не знаю. Постой… Ты в меня – что?
В голову не приходило. Думал – пацаном движет азарт, сумеет или нет соблазнить преподавателя. Готов был узнать, что он делает это на спор, хотя такое предположение царапало неприятно. А он, оказывается, влюбился.
– В одиннадцать лет, – проговорил Костров. – Рассказать?
– Расскажи, – Богдан был заинтригован.
– Был февраль, – начал Алёшка. – Холодища, и снегу намело мне по самые подмышки…
========== 26. Алёшка Костров ==========
Был февраль, холодища, снегу намело по самые подмышки – неудивительно, Алёшка тогда совсем мелкий был. Потом уже вытянулся. А, неважно…
Он открывал дверь подъезда и проваливался в сугроб. Снег падал по ночам, дворник начинал расчищать дорожки в светлое время суток, а мальчишка, чтобы не опоздать в художку к началу занятий, выходил из дома в половине седьмого. В школе он в тот год учился во вторую смену – значит, на рисунок, живопись и композицию приходилось бегать с утра пораньше.
Да, можно было лишний час поваляться в постели или посмотреть мультики по каналу «Дисней», а потом доехать вместе с Климом и Колькой до нужной остановки на троллейбусе. Только вот проездной, выданный в школе, был безвозвратно утерян, а сказать об этом бабушке и попросить мелочь на билеты оказалось выше его сил. Ей и так нелегко – сидит в магазине за кассой с утра до ночи, а в свои законные выходные возит тряпкой по полу ещё в двух организациях. Конечно, она отсыпала бы горсть серебрушек, даже не отругала бы, только вздохнула тягостно. Вот этих-то вздохов её и боялся, от безысходности слёзы подступали к глазам.
Если бы Алёшка ещё одет был по погоде… Но пуховик куплен, когда он был первоклассником, и сейчас превратился в короткую узкую курточку, из рукавов которой торчали красные от холода запястья. Хорошие тёплые кожаные перчатки посеял ещё в ноябре. Бабушка купила внуку вязаные рукавицы – красные с розовыми ромбами, чтобы издалека было видно, хоть на снег, хоть в грязь упадут, – но он стыдился их носить, почти всегда «забывал» дома. Его и без того часто принимали за девчонку, а тут ещё цветные варежки! Меховой ушанки у пацана не было, только лыжная шапка. С обувью тоже проблемы – вместо тёплых сапожек носил кроссовки с шерстяным носком – самое то по сугробам ходить, весь снег твой! Носки покрывались обледеневшими белыми шариками. Во время занятий прикольно было эти ледышки отрывать и швыряться ими в девчонок. Или засовывать за шиворот так удобно ссутулившемуся за мольбертом Шурику Южакову.