В общем-то, добежать от дома до художки и обратно в такой одежде – ничего страшного. Но сидеть два часа на мосту…
На занятии по композиции Юлия Юрьевна предложила тему «Родной город». Кто только такие задания выдумывает? Намного веселее рисовать цирк или спортивные состязания. Ну, или иллюстрацию к какому-нибудь рассказу. Алёшке понравился «Бежин луг» Тургенева, читал ночью с фонариком под одеялом, а потом с тем же фонариком рисовал эскизы, вот и не выспался. Пришёл, правда, без опоздания, а пока бежал по щиплющему за щёки морозцу, даже охота зевать во весь рот прошла. Показал Юлии Юрьевне наброски, она похвалила, но сказала, что сейчас рисовать надо всё-таки город, потому что тема – конкурсная, это значит, что лучшие работы повесят на стену в доме культуры и их авторам дадут грамоты и какие-нибудь призы – альбомы или шоколадки.
Идея стать лучшим Алёшке пришлась по душе, и он принялся за дело. Эскиз городского пейзажа с Казанским храмом и идущими к нему по мосту через ручей туристами набросал за пять минут. Юлия Юрьевна разрешила сразу переносить на большой формат. Но тут дело застопорилось. Приземистая церковь с пятью куполами-каплями и высокая колокольня выходили удачными, и не скажешь, что рисовал не с натуры и даже не с открытки, а по памяти. А вот с мостом было что-то не так: он походил на сказочную лестницу в небо.
– Мост у тебя, Костров, слишком на нас развёрнут, – сказала Юлия Юрьевна, постучав карандашом по Алёшкиной работе. – Надо порисовать с натуры. Иди сейчас, не теряй времени.
– Темно, – попытался отговориться Алёшка.
– Пока добежишь – рассветёт, – успокоила директриса.
– И холодно, – выдал ещё один аргумент ученик.
– Творческий человек должен уметь преодолевать трудности, – помотала пухлым пальцем перед его носом Юлия Юрьевна. – Нечего ныть, вот тебе блокнот и карандаши, действуй!
Возможно, стоило объяснить, что одежда у него хороша для пробежки, но совершенно не подходит для бездвижного сидения попой в сугробе на ледяном февральском ветру. Однако ему это даже в голову не пришло. Приказали – побежал.
У моста Алёшка нашёл в снегу картонку – наверное, кто-то катался на ней, как с горки, с крутого берега ручья да так и бросил, убежав домой. Что ж, а ему пригодилась. Сел на картонку, пристроил блокнот на согнутых коленках и принялся рисовать мост. Ну, не сразу – сначала пожалел себя немного. Бедная сиротинушка на морозе, вроде как девочка со спичками из сказки Андерсена, только мальчик. С карандашами. Вот умрёт он здесь от голода и холода, и будут всю оставшуюся жизнь грызть муки совести эту злую женщину, пославшую сюда несчастного ребёнка. А его гениальные наброски моста и храма поместят в музей. Все будут любоваться ими и восхищаться. И сожалеть: «Ах! Какой гениальный художник покинул наш мир в юном возрасте! Сколько ещё прекрасных картин он мог бы создать на радость нам, если бы не эта жестокосердная…» В общем, книжки он тогда не зря читал – и с фонариком, и без него. Мысли у него от этого формировались неплохие.
Гениальный юный художник, дыша на озябшие пальцы, сделал четыре наброска. Принявшись за пятый, начал клевать носом и сам не заметил, как задремал, уткнувшись лбом в коленки.
Снился ему тот же мост, только не снегом усыпанный, а сверкающими звёздами. Он был развёрнут вертикально, устремлялся в высокие ярко-синие небеса, и Юлия Юрьевна в этом сне не ругала Алёшку за искажённую перспективу: поняла, что сама ошибалась, ведь теперь вся эта нарисованная им красота воплотилась в реальность. По вертикальному мосту идти было невероятно сложно, ноги соскальзывали, поэтому всех, кто на него ступал, с двух сторон ухватив за бока, сопровождали ангелы…
Один из ангелов поднял Алёшку из сугроба, принялся тормошить, приговаривая:
– Совсем закоченел, бродяга!
И он догадался: это уже не сон. Посмотрел снизу вверх на высокого сероглазого мужчину в элегантном полупальто и меховой кепке, похожей на головной убор Шерлока Холмса из старого телефильма и как-то сразу понял, что пропал навсегда. Подумал: если уж не умер вот прямо сейчас от его горячего дыхания, когда этот удивительный человек, присев перед пацаном на корточки, пытался согреть его оледеневшие пальцы, то будет умирать медленно и бесконечно каждый раз, когда… Нет, в его лексиконе ещё не было таких слов, какими можно было бы объяснить и обозначить это ошеломляющее «когда». Видимо, всё же не те книжки он в детстве читал. Или как раз – те.
Мужчина сдёрнул с шеи клетчатый шарф и обмотал им Алёшку, закрыв от ледяного ветра его щёки и нос. Мальчишку сразу же охватила вторая волна возбуждения (сверх ещё никуда не девшейся первой), потому что кусок колючей шерстяной ткани нёс в себе смесь восхитительных запахов – парфюма с нотками морской свежести, крема для бритья, дорогого коньяка, мятной жевательной резинки и крепкого мужского пота. Правда, разобрать аромат на составляющие его элементы он сумел много позже, вспоминая, а тогда казался он единым и ни на что не похожим.
– Пойдём, – позвал незнакомец.
– Куда? –испуганно пискнул Алёшка.
Впрочем, он хоть куда готов был с ним идти. Даже на заброшку, в недостроенные корпуса больницы, куда, как говорила бабушка, симпатичным мальчикам вроде её внука соваться опасно.
– На историю искусств, – сказал мужчина, поднимая упавший в снег блокнот и перелистывая его.
Точно. Конечно же! В первом полугодии историю искусств у них вела сама Юлия Юрьевна, а после зимних каникул появился и принялся вдохновенно вещать про древних египтян и ассирийцев вот этот изумительный дядька, Богдан Валерьевич. Как мог не узнать его? Какое-то наваждение просто.
Богдан слушал историю Алёшкиной детской влюблённости, не перебивая. Казалось, был удивлён. Возможно, даже не помнил об этом эпизоде своей педагогической деятельности.
Не помнил? Правда, что ли?
Обнимая Алёшку, Богдан тихо засмеялся:
– Значит, бедному ребёнку я сначала показался ангелом, а потом маньяком-педофилом… А теперь я для тебя кто, если не секрет?
Алёшка доверчиво потёрся щекой о его плечо:
– Где-то посередине, но ближе к маньяку. И это хорошо.
– Да? – почему-то обрадовался Богдан.
– Да. Я же охренеть сколько ждал. Знаешь, если бы ты меня трахнул тогда, сразу… Вся моя жизнь по-другому бы сложилась.
– Ещё бы. Ты бы меня возненавидел.
– Тебя – нет.
– Алёшка, глупый ребёнок. Я бы не смог всё равно. Я хоть и насильник, но ни разу не педофил. На маленького мальчика у меня бы не встал.
– Правда? А кто на Тагира облизывался, когда мы ещё в школе были? – прозвучало это совсем без злорадства, скорее, с тихой печалью. Но Богдан всё равно отреагировал с бурным возмущением:
– Ты что! Не было такого.
– Ладно, – согласился Алёшка, – не было – так не было.
Всегда думал, что было, и с самого момента появления в художке (и в его жизни) Тагира Бахрамова, Тигры, стала привычной поселившаяся в его душе тихая ревность. Или не ревность вовсе, что-то другое? Ждал: вот надоест Богдану изображать высокоморального учителя, накинется он на такого соблазнительного Тагирку, а он, Алёшка, нахально пристроится к ним третьим – с помощью шантажа или ещё как-то, он своего не упустит. Только вот рыжий сбил все его планы. Или, наоборот, ускорил их воплощение в жизнь?
И нахрена ему такое счастье, если Тагира нет!
Эйфория схлынула, сменилась тихим отчаянием, а затем и апатией. Привычно ломило поясницу, сводило судорогой ноги. Похмелье отзывалось головной болью и несильной, но малоприятной тошнотой. И вообще… чай, кофе и поцелуи – прекрасно, однако до ужаса хотелось домой. И ещё курить и в туалет. Сказать об этом Богдану стеснялся, гораздо проще было действовать по накатанной схеме, как с клиентами, – терпеть, улыбаться, соглашаться на всё.
Как всегда. Что ж… не маленький, сам знал, куда шёл и зачем.