Оборачиваюсь. Смотрю на рассыпанных пажей, рыцарей, королей и мелочь с римскими цифрами. Только младшие арканы на виду, старшие либо прикрыты другими картами, либо перевернулись рубашкой вверх. Понятия не имею, что это означает в данный момент (книжные толкования неточны, их всегда можно переиначить в свою или чужую пользу), но интуиция подсказывает мне: неизбежность отступила на воробьиный шаг, есть крохотный шанс, что всё обратимо.
Сам не знаю, что делаю. Точнее, ничего я не делаю, оно само, как всегда, со мной происходит. Отдаюсь на волю случая, всё к лучшему, что бы ни произошло, – хуже ведь не будет, верно? – только давай, давай происходи уже – я жду!
Откидываюсь на спинку водительского кресла, отчаянно сжав пальцами руль, выдыхаю…
За окном автомобиля знакомый двор, качели на детской площадке (как без них?), снег на асфальте… Что-о?! Какой нахрен снег! Я промахнулся на полгода, что ли? М-м-м, не-ет…
Нет. Нет.
Не снег. Дети, мать их раскрасавицу, раскрошили и разметали по двору пенопласт. Уф… Лето. О том, что я мог попасть не в тот день, не в тот час, не хочу и думать. Никогда не рассчитывал хронометраж, точные науки – это не моё, всегда действовал по наитию. Вечно пальцем в небо, и разверзнутся хляби небесные, и будет вам счастье. Мне, лично мне – счастье. Должно быть. А то что я – рыжий, что ли? Хм, смешно. Так будет счастье? Будет-будет, шашлык из тебя будет, сиди и жди.
Из всех нас будет шашлык, если ломанёмся в Фёдоровское. Нахрена мы там, мы не пожарная команда. Правда, если на Москву повернём, тоже ждёт нас засада, ничего тут не поделаешь: куда ни кинь, всюду какая-то хрень… дрянь… пьянь…
Дверь подъезда открывается, они выходят. Пора! Встряхиваю волосами, сигналю, они оборачиваются, опускаю стекло.
– Кто заказывал такси на Дубровку?
Мелкий шагает впереди – в тряпочных кедах и белых носочках, в шортах, с выбритыми ножками – симпатяга. Каково оно – уничтожать излишнюю растительность по всему телу, а пышную шевелюру распрямлять «утюжком», чтобы не вилось волосьё мелким бесом, и регулярно обесцвечивать? Белобрысым-то это солнце ясное было в детстве. После шестнадцати волосы наверняка стали стремительно темнеть, и он, чтобы не терять товарный вид, принялся их высветлять. А ещё на нем розовая футболка с принтом в виде парусников и якорей, и тут я начинаю потихоньку закипать от ревности, поскольку это шмотка Богдана, которую он привёз из какой-то загранпоездки, сам практически не носил, а вот я любил её надевать, когда оставался у него. Мне она велика, а мальчишке практически впору: ишь, какой вымахал!
Перевожу взгляд на Богдана и начинаю его жадно расматривать, как всегда, восхищаясь античными пропорциями его тела, золотистой кожей (надо же, и без поездок на южные курорты, здесь, на Волге, умудрился так ровно и красиво загореть), по-европейски правильными, не грубыми, но и без всякой слащавой утончённости, чертами его лица – им всем, целиком и полностью, от макушки с едва намечающейся, самому ему незаметной трогательной лысинкой до стоптанных кроссовок. Рубашка с коротким рукавом обтягивает его плечи и открывает вид на бицепсы. А под ширинкой лёгких летних брюк заметен набухающий бугорок. Сексуальное напряжение просто разлито в воздухе, хоть ложкой черпай. Интересно, это он мне так обрадовался или мельтешащая перед ним задница Алёшки не даёт ему покоя?
Богдан, мой Богдан… Хочу его очень. Но сейчас не то время, чтобы… Нужно увезти его с этого проклятого всеми древними богами и современными сетевыми шаманами участка вселенной. Подальше отсюда и как можно скорее увезти обоих.
Без лишних вопросов Богдан сел рядом со мной. Алёшку мы отправили на заднее сиденье. Он, бестолковый, задёргался:
– Куда, зачем? А как же Алёна? И Сабина…
– Сабине потом напишешь и деньги на карту переведёшь. А с твоей Алёной ничего не случится. Поревёт, пообижается, разберётся в своих чувствах и потом сама тебя найдёт.
– Скоро?
– Через десять лет, – зачем-то ляпнул я.
– Через… сколько?! Рыжий, ты не колдун, ты скотина! – разозлился мальчишка.
– Пусть так, – я согласился. Спокойно объяснил. – Это лучше, чем если бы она вас повезла сейчас и вся такая на нервах вляпалась в аварию. Алёшка, поверь мне: это не «было бы», а реально было, я видел своими глазами… больше не хочу.
– Насмерть? – тихо спросил пацан.
– Да. Все трое.
– Ясно. Ладно, Олег, делай, как надо, тебе лучше знать. Только… можно я ещё спрошу?
– Валяй.
– То, что Тигра погиб… твоя работа?
– Моя. Погоди, не злись, выслушай. Клим с отцом попали в дорожно-транспортное, но у них лёгкие травмы. Шурику сегодня онколог сказал: первые анализы были неверными, произошла ошибка – с ним всё в порядке. Сенечка в коме, но у него есть шанс выкарабкаться. И Кольку в деревне, куда отправил его отец, не разорвала стая бродячих собак. Понял?
– Угу. Хотя Кольку – следовало бы, – пробормотал он.
Я попросил:
– Не осуждай.
– Ладно… Олег, значит, Тигра знал, что он умрёт? – вдруг догадался он.
– Это был его выбор.
– Когда он уходил к тебе… вы об этом говорили?
– И об этом тоже. Теперь, когда ты всё знаешь… тебе легче принять то, что произошло?
– Нет, Олег, не легче, – мрачно сказал Алёшка. – Зато я кое-что понял и… в общем, я справлюсь. Давай, поехали уже!
Мы двинулись вперёд. Я старался выжать максимум из моей апельсиновой «реношки», стараясь как можно быстрее оказаться подальше от Славска. Через двадцать минут скоростной езды по шоссе забеспокоился Богдан:
– Олег, мы ведь не в Фёдоровское едем…
– В Москву, Богдан. В столицу-матушку.
– Поворачивай назад! – потребовал он.
– Нет.
– Олег, вернёмся! Там Вера в истерике.
– Блядь, как вы мне надоели со своими девицами! – не выдержал, выругался я. – Развели тут гарем на двоих: Алёна, Сабина, Вера…
– Кто бы говорил! – фыркнул Богдан. – У тебя самого, колдун, жена, между прочим…
– Да развёлся я с ней, в прошлом году ещё.
– И куча левых баб.
– Брошу и баб, и парней – только поедем со мной, Богдан, пожалуйста. С Верой ничего не случится: она умная и трусливая, в пекло не полезет.
– А я, по-твоему, дурак? – Богдан с обидой выхватил лишь кусок фразы из всего сказанного.
– Ты, по-моему, смелый. Непременно кинешься спасать картины и сгоришь нахрен. Мне оно надо?
– Ты тиран, Олег, – упрекнул меня Богдан.
– Нет. Просто сейчас я знаю, что делать, – соврал, ничего не знаю, интуиция ведёт. – В данном случае, это – моя война, – и вот это – уже правда.
– Война – с кем? – подал голос Алёшка.
Надо же, я думал – мелкий тихо дрыхнет на заднем сиденье, а он всё никак не угомонится, суёт свой любопытный нос во взрослые разговоры. Ну, и правильно делает.
– Видишь ли, Алёшка, – я говорил, рассуждал, а сам увеличивал скорость: чем дальше мы от Славска, тем безопаснее, и у Богдана не возникнет вновь желания вернуться. Вполне его понимаю – картины Яши безумно жаль, но… не сейчас, не сию минуту, – видишь ли, мой (или даже наш) враг – это понятие не политическое в данном случае, а философское и несколько мистическое даже.
– Смерть? Ты воюешь со смертью?
Я засмеялся:
– Нет, малыш, со смертью мы скорее союзники. Мой противник – судьба или, если быть более точным, – неизбежность.
– Ага. Понятно.
– Что тебе понятно, чудо в перьях?! – сердито хмыкнул Богдан. – То, что разлюбезный Олег Видурович снова слегка крышей поехали? В этом вы с ним два сапога пара, братья по разуму.
Интересно, с чего он так завёлся? Ревнует, что ли?
– Думаешь, я совсем глупый? – обиделся Алёшка. – Я читал…
– Знаю, что ты читаешь: фэнтези из интернета, ерунду всякую, – похоже, у Богдана включился режим «дежурного воспитателя». Интересно, когда он вот так брюзжит по любому поводу, мелкого это ещё больше заводит? Меня – да.
Между прочим, дивный у нас треугольник сложился. Треугольничек. Смешно: этим словом обычно называют похожие отношения гетеро-личностей, но у них не получается полноценного треугольника – только угол, два луча, уткнувшиеся в одну точку. У нас больше вариантов развития событий. Три – как минимум. Плюс тот, при котором не надо никому никого выбирать.