В то время как юноша разговаривал, к нему со спины подкрался человек с длинными курчавыми рыжими волосами, худой, небольшого роста. Наблюдателю со стороны они могли бы показаться ровесниками, на самом же деле первому было около двадцати лет, второму – за сорок.
– Что снова надо от несчастной Ольги Викторовны? – ехидно поинтересовался рыжий, обхватывая собеседника за талию и увлекая в сторону софы.
– Немножечко сказать моей бабушке, что со мной всё в порядке. Ну, Оле-ег, – протянул парень, делая вид, что пытается вырваться из его объятий, а на самом деле ещё больше запутываясь в них. – Я щекотки боюсь. А как ещё я мог объяснить бабушке вашу свадьбу и Дашку? Олег, я почти не соврал, она сама, как всегда, всё додумала. А на фотках, где мы все на шашлыках, ты правда на девушку похож: с хвостиком, в розовой футболке. Ой, извини.
– Ага, сначала скажет какую-нибудь гадость, а потом – извини, – рассмеялся Олег. – Между прочим, Дарья сразу стала меня папой звать.
– Так она же у вас девка умная, знает, кто её биологический.
– Да тут ни у кого сомнений не возникает, мы же с ней, как две капли воды.
– Как два солнечных зайчика, – улыбнулся юноша.
– Кстати, зайчик! – перебил рыжий. – Ты что с волосами сделал?
– Пф, это мой природный цвет. Но если тебе не нравится, могу перекрасить в зелёный.
– Перекрась, – кивнул Олег. – И фотку пришли. Слушай, Алёшка! Ты всерьёз решил слинять по-тихому в свою Италию, пока Богдан на лекциях, а дитё в садике?
– Да, решил. Не хочу.. прощаться.
– Резонно. А надолго едешь?
– Я же тебе говорил – ты забыл, наверное. Пока на год, но… скорее всего, навсегда. Марио обещал взять в свою фирму дизайнером.
– Что за фирма-то? – поинтересовался Олег.
– Ритуальные услуги.
– Какая прелесть. И как раз в твоём вкусе. У тебя же на всех картинах кресты и гробы. И мёртвые с косами.
– Врёшь, не на всех.
– Я не вру, я… чуть преувеличиваю. А жить где планируешь?
– Первое время у Марио с Данилой, – разъяснил Алёшка, – а потом начну зарабатывать и сниму квартиру. Олег, ты… не говори Богдану, что я не вернусь. А то он расстроится.
– Не скажу. Но он догадается и всё равно расстроится. Алёшка, а когда у тебя самолёт? Позавтракать успеешь?
– Олег, я есть не хочу, только если чай или кофе… Ой, а чем это так вкусно пахнет?
– Сырниками. Это я Дашке на ужин приготовил. И нам с тобой на завтрак. Будешь?
– Буду. Штуки две. Или три. Со сгущёнкой.
Переместились на кухню, Алёшка под кофе с молоком умял шесть сырников и спохватился:
– Ох, а Дашке-то!
– Ешь, к вечеру я ещё нажарю. В Италии твоей таких не делают.
– Да, там только пицца… и паста. Олег, знаешь, какая у меня к тебе будет просьба…
– Какая? Интересно даже. Обычно ничего не просишь ведь, пока сам не предложу.
– Я не для себя. Поддержи, пожалуйста, Клима. Ну, если ему снова за несанкционированный митинг штраф присудят…
– Куда я денусь? Судьба, видно, у меня такая. Хотя, считаю – зря он лезет в политику. Единственный из вашей компании в вузе учится на художника, в Питере, такой молодец. Если похерит всё это, обидно же будет.
– Не похерит, не переживай. И… почему единственный? Сенечка ведь тоже.
– Сенечка в педагогический поступил, на учителя рисования, а это немного не то.
– Почему не то? – с набитым ртом проговорил Алёшка. – По-моему, так очень даже то. Вот Южаков зачем-то на юриста пошёл – это было неожиданно. Зато будет у Климки знакомый адвокат! А Ястреб…
– Ястреба я каждую субботу вижу, он же здесь, в Москве теперь, – заметил Олег.
– Да, он в рекламном агентстве работает. Погоди… а где ты его видишь по субботам?
– В клубе моём, где ещё. Каждый раз с новым мальчиком.
– Вот сволочь! А как же Сенечка?
– Ничего не поделаешь, не сложилось у них, как-то не срослось. Всё же они очень разные, Алёшка.
– Хм, вы с Богданом тоже разные.
– А сколько притирались друг к другу – сам видел. Правда, как Дашку взяли в дом, ссориться перестали. Не скандалить же при ребёнке.
– Вам бы с Дашкой тоже за границу переехать, а то тут на неё уже косо смотрят. Она малявка ещё, не понимает, а вот когда подрастёт… Каково ей будет, если во дворе или в школе начнут всякие пакости про вас с Богданом говорить?
– Скажем ей, чтобы не слушала дураков, – усмехнулся Богдан. – Мы вообще-то в Германию хотели перебраться, Богдан по-немецки шпрехает лучше коренных берлинцев; опять же, связи у него там.
– А почему тогда на жопе сидите? Или… Дашкина мамаша разрешения на вывоз не даёт?
– Ей как раз всё равно: что скажем, то и подпишет. Ребёнок ей не нужен, она и не собиралась дитя оставлять, хотела аборт делать. Тут другое. Поторопились мы с Богданом тогда в Данию съездить и брак зарегистрировать. Если бы просто я как отец с Дашкой уехал – это можно. А однополым парам не разрешают детей за границу увозить. Хотя… может, врут, специально запутывают, взятку вымогают?
– Олег так дай ты взятку! Или подключи свою магию.
– Магия против нашей матёрой бюрократии? Смешно, Алёшка. С магией легче в тот новорождённый мир сгонять, где наши ребята.
– Кстати! – спохватился Алёшка. – Как они там? Как Тагир?
– Тагир рисует метро.
– Ничего себе! А зачем?
– Эрик спросил, что такое метро. Вот он и старается.
– Прикольно. Эрику надо школу нарисовать, раз у него вопросы всякие. Эх, жаль, что их с Дашкой нельзя познакомить…
– Может быть, получится. Я над этим работаю.
Алёшка усмехнулся про себя. Не поймёшь, когда Олег шутит, а когда всерьёз говорит.
Никогда.
Ничего.
Не поймёшь.
Портрет, написанный Алёшкой, висит на стене в спальне Богдана и Олега. За четыре года Локи ни в жизни, ни на портрете ничуть не изменился. Вот Богдан немного постарел, а сам Алёшка заметно повзрослел.
Иногда Алёшке кажется, что не было этих четырёх счастливых лет. И уж тем более не было путешествия в какой-то непонятный мир с якорями, растущими из-под земли. В мир, где мёртвые – вроде как и не мёртвые вовсе. Бред. Всё – бред. Горячечный бред пацана, умирающего в расплющенной КамАЗом «девятке». Скоро это кончится, скоро кончится всё.
Он встаёт из-за стола, идёт в свою комнату и укладывает ноут в рюкзак, а Олег тем временем вызывает ему такси до аэропорта.
– Это что – все твои вещи? один рюкзак?
– Олег, я привык налегке. Мне больше и не надо.
Они целуются на прощанье в прихожей – сначала по-родственному, в щёчку, а потом не выдерживают и засасывают друг друга изо всех сил, сплетаются языками. Но всё же расцепляются – с сожалением – и Алёшка уходит.
Уходит, понимая, что никогда не вернётся в эту четырёхкомнатную квартиру в центре Москвы – шикарную, с пианино в просторной гостиной, по клавишам которого каждый вечер молотят Дашкины пальчики, издавая беспорядочные и самые прекрасные на свете звуки. Он никогда не вернётся сюда – так же, как не вернулся в Славск. Если вдруг и случится такое… нет, через много лет это будет совсем другой человек, прежними останутся лишь имя и фамилия в загранпаспорте – Алексей Костров. Впрочем, возможно, поменяются и они на что-нибудь более благозвучное на итальянский вкус. Да и не только он сам – все станут другими. Дашка вырастет в смазливую рыжую длинноногую девицу, Богдан превратится в седого благообразного профессора. Пожалуй, лишь Олег Локи останется прежним, а на стене в их с Богданом спальне будет висеть неизвестно откуда взявшийся портрет лысого, морщинистого, как печёное яблоко, ехидно ухмыляющегося старика.