В «Горошине» стало меньше народа. Оставалось несколько студентов, которые сидели в разных частях помещения, за маленькими круглыми столиками, склонившись над книгами.
— А затем есть ты, — игриво сказала Эллен и положила ногу на ногу. — Арт всегда считал, что ты — в некоторой степени, загадка. Сирота-гений. Тихий, задумчивый, сидишь у себя в комнате днем и ночью, словно маленький монах. Знаешь, он именно так о тебе и говорил. Мы все думали, что ты нас разыгрываешь. «Несчастный ребенок», «бедный ребенок» — вот как тебя называли. Хауи подозревал, что ты — патологический врун.
— Зачем мне придумывать прошлое, которого я стыжусь? — спросил я. — Если бы я и придумывал, то… Не знаю… Наверное, сказал бы, что мой отец получил Нобелевку по физике.
— Вот в этом-то все и дело — ты считаешь свое прошлое таким ужасным, — Эллен прищурилась. — А знаешь, как Хауи и Арт тебе завидуют? Это правда. Им хочется думать о себе, как о тех, кто выживает при любых обстоятельствах, об идеале аскета, отшельника и тому подобном. Артур до сих пор придерживается странной идеи о том, что пролетариат почему-то более благороден, чем мы. Считает, что это очень по-христиански. Хотя он взбесился бы, если бы я высказала все это ему в лицо. Хауи изображает своего отца каким-то предводителем бандитов начала девятнадцатого века. Но его отец унаследовал деньги семьи. Это старое состояние, оно передается из поколения в поколение. Моя семья разбогатела недавно. Но у тебя нет никакой истории. Ты создаешь ее по мере продвижения по жизни.
Эллен уставилась в чашку, потом отодвинула ее. Мысли судорожно крутились у меня в голове, пока я пытался выстроить все, услышанное от нее, в какую-то систему. За всем, что девушка говорила, следовал тихий голос узнавания у меня в сознании. «Ах, да…» — говорил он. Наверное, мне следовало начать беспокоиться после услышанного, но я все равно продолжал смотреть на алхимию и эксперименты, как на всего лишь большую интеллектуальную загадку, которую Арт отчаянно хотел решить. Хотел решить не потому, что верил в это — как он мог в такое верить? Но это ошеломляло, ведь ответы ускользали так долго от такого количества людей. Конечно, все это было очень странным, но не более сюрреалистичным (или нереальным), чем моя жизнь до сих пор…
— Я забыла, как мы пришли к этой теме, — призналась девушка. Опустив руку в сумочку, она достала оттуда помаду и провела ею по губам.
— Мы начали с твоей ссоры с Артом, — напомнил я.
— Я не стала бы называть это ссорой, — она застегнула сумочку. — Я, наконец, заявила ему, что, по моему мнению, эти дела с алхимией зашли слишком далеко. Он разозлился. Я осталась в Лондоне, он полетел за тобой. Артур очень впечатлительный и эксцентричный, — продолжала она с улыбкой. — Иногда он проходит подобные этапы. Это дает выход всему, что крутится в его сознании. На самом деле, он гениален. Ему постоянно требуется что-то, над чем работать.
Эллен посмотрела на часы и принялась застегивать пальто.
— Хочешь пойти ко мне на ужин? — спросила она. По ее тону становилось понятно: ей все равно, соглашусь я или нет. — Не могу обещать тебе смену блюд, как у доктора Кейда, но в квартале от моего дома есть отличный китайский ресторанчик. Оттуда можно заказать еду.
— С удовольствием, — ответил я, а затем попытался убедить себя, что меня действительно интересует только ужин.
Я впервые ехал в машине Эллен. Это был старый зеленый «сааб» с поблекшей внутренней обшивкой песочного цвета. Автомобиль больше подошел бы мужчине, но почему-то подходил и ей. Внутри пахло лосьоном и духами, все было очень чисто, машина явно принадлежала взрослому человеку.
На заднем сиденье лежал блокнот, скрепленный проволочной спиралью, смятый в шар лист бумаги торчал из пепельницы. Эллен извинилась за беспорядок.
Квартира располагалась на верхнем этаже трехэтажного дома в викторианском стиле на Поси-стрит. Это была маленькая улочка с односторонним движением на восточной окраине Фэрвича. На востоке города стояли только жилые дома, причем, как я понял, только жилища богатых людей. Там жил ректор университета вместе с несколькими профессорами и мэром Фэрвича. Хозяином дома Эллен был вышедший на пенсию преподаватель изобразительных искусств, который раньше работал в Абердине. Он также был известным художником, который, судя по всему, ежегодно жертвовал зарплату Музею изобразительных искусств Коннектикута и много заработал на продаже живописи. Он позволил Эллен жить там за сниженную арендную плату при условии ухода за садом. Девушка обитала здесь уже два года и ни разу не видела сад. Задний двор представлял собой участок, густо засаженный деревьями. С хозяином она встречалась четыре или пять раз.