«Карл Великий спал с пером и бумагой под подушкой, притом — каждую ночь. Говорили, что он страдал от бессонницы, а когда не мог спать, писал. Есть сообщения о том, как король-воин лежал в постели, а свечи сгорали до основания. Во всем Аахене стояла тишина, если не считать скрипа его пера. Иногда слышались и другие звуки: раздраженный вскрик, разрывание бумаги, бросание предметов. Это были звуки мучений Карла Великого. Несмотря на все усилия, он умер неграмотным правителем, научившись лишь ставить подпись».
Позднее в тот день я отправился в библиотеку и обнаружил Корнелия Грейвса спящим за письменным столом. Судя по виду, он провел так всю ночь. На столе рядом с ним стояли термос и пустая чашка, на плечи было накинуто одеяло.
Пришлось раздвинуть занавески, проявляя осторожность, чтобы свет не упал на старика. Следующие полчаса я наводил порядок: поправил коврики, расставил по полкам лежащие в разных местах книги. На коленях у Корнелия лежал увесистый старый том, обтянутый сухой потрескавшейся кожей. Остатки позолоты на переднем обрезе теперь представляли собой лишь точки. Поверх открытой страницы лежала лупа. Я подобрался поближе, чтобы прочитать текст на белом пергаменте. Это была страница из Второзакония на латыни — из Вульгаты.
Корнелий Грейвс положил руку на страницу, и я удивленно выпрямился. Но на этот раз он не сделал никакого сварливого замечания, на лице было просто усталое выражение. Он произнес скрипучим тихим голосом:
— «Aliquando bonus dormitat Homerus». «Даже добрый Гомер кивает».
После этого Грейвс снова закрыл глаза.
— «Mutato nomine de te fabula narrator», — тихо произнес я. — «Если изменить имя, то история относится и к тебе». Я знаю про голубей.
Я не был уверен, слышал ли меня Корнелий. Он положил одну руку на колено и собрался встать. Палка дрожала у него под рукой, но каким-то образом, напоминая старую ржавую машину, он поднялся, будто тянулся к невидимым шестеренкам и шкивам.
— Арт рассказал мне про философский камень, — продолжал я, набравшись смелости. — Он сообщил, что экспериментирует с животными. А еще — была встреча с одним человеком, который раньше работал на вас. Он сказал, что вы заставляли его ловить голубей в университетском дворе.
Корнелий откашлялся и поднял дрожащую руку — ладонью ко мне.
— Минутку, минутку.
Он откашлялся и сплюнул в платок.
— Что вы хотите узнать? — спросил он и уставился на меня.
Я не ожидал такого ответа. Я спланировал весь сценарий. По нему Корнелий Грейвс все отрицает, я давлю на него. Перед отправлением на работу я даже составил список фактов и объяснений их связи друг с другом. Но Грейвс не выглядел человеком, которого застали за чем-то предосудительным. А вот я сам внезапно почувствовал себя загнанным в угол. Может, все знают про голубей. Возможно, это часть стариковской эксцентричности, безобидный симптом (то есть, безобидный для всех, кроме голубей), и администрация университета принимает это чудачество, чтобы Корнелий оставался доволен.
«Кроме того, какое тебе дело, если даже все это — неправда?» — подумал я.
Библиотекарь постучал пальцами по палке.
— Вы хотите знать, существует ли философский камень? — спросил он.
Я не знал, что сказать и во что верить.
Он вздохнул и коснулся моей руки:
— Пойдемте со мной.
Грейвс отвел меня к себе в кабинет, за дверь в дальней стене. Я никогда в жизни не видел такого беспорядка и завала: горы папок и книг, опасно наклонившихся, готовых обрушиться в любой момент. На маленьком письменном столе лежали груды бумаг, пожелтевшие уголки торчали, иногда заворачивались. По бумагам рассыпались скрепки, разнообразные закладки, замки, ключи, перевернутые чернильницы, металлические перья, ручки, треснувшие лупы, бритвы, баночки с засохшим клеем и карманные часы с треснувшим циферблатом. Корзина для мусора оказалась переполненной, на стенах оказались разлинованные листы бумаги вместе с картами без рамок, а заодно — косо повешенные гравюры. Повсюду валялись конверты с обведенными красным маркером обратными адресами.
«Вот так будет выглядеть мозг Корнелия, если вскрыть ему череп», — подумал я.
Среди этих джунглей я вдруг заметил его диплом под старым стеклом, трещины на котором располагались в виде паутины. Он висел в надтреснутой рамке, несколько кусочков от нее отвалились. Диплом выглядел, словно икона какого-то прекратившего существование ордена, которая теперь лежит забытой и неиспользуемой.