Ничто не может сравниться с ощущением постоянного холода. Я каждое утро просыпался в холоде и не мог пошевелиться оттого, что у меня затекло все тело. Ощущение было таким, словно у меня начинался грипп, голова раскалывалась, да так, что казалось, будто она вот-вот треснет по швам, которые шли вдоль висков, или взорвется где-то в районе макушки.
Генри ошибся. Тепло, исходящее от бойлера, останавливалось у стены, а не проходило сквозь нее. Мне доставалось лишь одно теплое пятно над участком облезающей краски — и больше ничего. Каждое утро я заворачивался в одеяла, заваривал чай и прижимался спиной к этому теплому пятну на стене. Я пил горячий чай, пока не набирался мужества раздеться и принять душ. Я начал с ужасом ожидать утра, причем ужас нарастал, и я беспокоился уже с вечера.
Но днем была свобода. Я сидел или в кафе «У Эдны», или в публичной библиотеке Фэрвича, пролистывая различные журналы, обычно оставаясь там до закрытия. Я узнал про дюжину различных хобби и видов отдыха — ремонт машин, садоводство, переплетение книг, фотографию, ремонт часов, приготовление пищи, коллекционирование антиквариата. Пришлось заодно просмотреть все каталоги для женщин, ознакомиться с такими темами, как подвенечные платья или особые требования по уходу за волосами и кожей зимой.
Однажды вечером, сидя у стены и читая какой-то дешевый роман, который я взял в библиотеке, я обнаружил, что становится причиной арктического холода в комнате. Струя ледяного воздуха била мне в лоб, а в углу на потолке нашлась дыра. Вокруг подгнивших краев образовались водяные разводы.
Я тут же вышел на улицу и стал осматривать землю на уровне потолка. Было видно даже кончик листика, покрытого льдом, который торчал из-под тонкого слоя снега, словно ископаемое из той далекой эпохи, когда было тепло.
Я сообщил о находке Люку, который сидел за стойкой администратора с газетой на коленях. В одной руке он держал наполовину съеденный пончик, посыпанный пудрой. Люк посмотрел на меня (я заметил белую пудру в уголках рта) и сказал, что передаст отцу, и это все, что он может сделать. Когда я попросил клейкую ленту, чтобы, по крайней мере, заклеить дыру, Люк заявил, что не знает, где она лежит и есть ли она вообще. Потом он затолкал остатки пончика в рот, взял газету и шумно раскрыл. Он прикрыл ею лицо, отгораживаясь от меня.
Я сам купил скотч, но он не особо помог. Хотя снег больше не собирался в углу на плиточном полу под дырой, по мере удлинения ночей и вступления зимы в свои права мои жилищные условия оказались на грани ужасающих. Спать пришлось урывками, просыпаясь от холода и дрожа.
Однажды вечером я открыл ежедневник и с ужасом увидел, что прошло только две с половиной недели. «Осталось почти четырнадцать дней», — сказал я себе, уходя в фантазии о возвращении в дом доктора Кейда. Я мог бы жить там мышкой, украдкой выскакивать из своей комнаты ночью, красть еду из холодильника и ждать, когда уйдет Томас. Тогда я выходил бы в гостиную и сидел бы у камина. Там можно дремать, наслаждаясь теплом огня, которое медленно бы окутывало меня.
Вечером в воскресенье я ел суп и смотрел местные новости. По вечерам и ночам прием был лучше, чем днем, изображение — достаточно четким. Поэтому я даже мог мастурбировать, глядя на Синтию Эндрюс, ведущую шестичасового выпуска новостей на седьмом канале. Она была привлекательной женщиной, хотя я затруднился бы с ее описанием, как и часто в случае с дикторами. Каждое воскресенье я засыпал с ее образом перед глазами, не осознания, как сильно дрожу, машинально подтягивая колени к груди. А телевизор невнятно бубнил на заднем плане.
Утром в понедельник кто-то постучал мне в дверь. Я натянул подушку на голову, стук повторился — на этот раз громче. Я выскользнул из кокона одеял, подумав, что это Люк или Генри, которые, наконец, пришли заделать дыру. Дверь открыл сразу, благо был одет.
Вначале мне показалось, что я сплю. В дверном проеме стоял Арт, безупречно одетый в черный облегающий свитер с воротом-хомутом, песочного цвета вельветовые штаны и бордовое пальто. Он коротко подстриг волосы и купил новые очки. От Артура легко пахло одеколоном и свежим снегом. Ледяной запах улицы все еще держался.
Он снял очки.
— Вначале я, — сказал Арт, поднял руку в перчатке ладонью ко мне и бросил взгляд мне через плечо. — Какого черта ты здесь делаешь?
Он снова заглянул в комнату, затем недоверчиво уставился на меня.