«Lux lucis» — это свет, видимый глазом, свет дня, который проливается на что-то неизвестное. Такая двойственность, двусмысленные выражения — не редкость в еретических текстах. Сама природа еретических трудов подразумевает скрытые значения, ясные только посвященным. Но, похоже, брат Малезель не был столь умен, как считал сам. А может, ему было просто все равно, обратит Церковь на это внимание или нет.
Однако ничто из этого Арта не интересовало. Когда я спросил его, что он думает про lux lucis Малезеля, он просто шикнул на меня и прочел вслух громким шепотом, с верха первой страницы:
— «Я выдвигаю гипотезу, что в этой трансмутации мышьяк действует в виде катализатора, как и сера…»
Арт перевернул страницы и нашел тридцать восьмую. У Гилберта отмечалось, что на этой странице была прожжена небольшая дыра, пострадала и следующая. Артур вставил в глаз ювелирную лупу и аккуратно разгладил края дыры пальцем в перчатке.
— Думаю, что до сих пор можно разглядеть следы воска, — он вынул лупу и протянул мне. — Скажи, что ты видишь?
Мне лупа не требовалась.
— Это выглядит, как дыра, — заявил я.
— Да, но какая?
— Я не знаю, — ответил я. — Маленькая.
— Хотелось бы мне знать количество и местонахождение червоточин в корешке, — сказал Арт. — Подобную дырку, прожженную воском, можно подделать, но со следами книжных червей сложнее. Если у них гладкие края, это означает, что их проделывали каким-то механическим инструментом — например, маленьким сверлом. Конечно, если поработать над краями достаточно долго, они могут сойти за настоящие червоточины, но для этого требуется талант…
Сейчас он уже разговаривал сам с собой. Арт даже не смотрел на меня, просто глядел в страницу и что-то бормотал про подделки и Церковь, которая помещала ложную информацию в копии еретических текстов.
Артур аккуратно перевернул страницу, потом еще одну, затем закрыл книгу и похлопал по обложке. Он завернул ее в длинные полосы белой ткани, а закончив, опустил в свою сумку и снял резиновые перчатки.
— Что ты делаешь? — спросил я.
— Заимствую то, что мне нужно, — ответил он.
— Ты имеешь в виду — крадешь то, что тебе нужно.
Арт покачал головой:
— Я собираюсь вернуть книгу, когда с ней закончу.
— Но почему бы тебе просто не попросить брата Альбо?
Он застегнул сумку.
— Они даже не читают свои книги. Монахи просто их хранят. А она не предназначается для того, чтобы стоять на полке в темном углу монастырского подвала.
Мой приятель тихо соскользнул со сцены и перебросил сумку через плечо.
— Ты готов?
Я обвел взглядом помещение. Брат Альбо не заметит, что у него взяли книгу. Он никогда об этом не узнает, даже много лет спустя, когда будет проводиться инвентаризация. Монах просто предположит, что она пропала в огне. Я вспомнил добрую улыбку Альбо и плохое вино, которым он меня поил, его радость, когда я попытался пошутить на латыни («Нос opus, hic labor est»). Я не верил в Бога, по крайней мере, нравственного, которого беспокоят наши дела. Но уверен, что кража у монахов регистрируется где-то в космической канцелярии.
Однако Арт совершенно не выглядел обеспокоенным. На самом деле, он казался более счастливым, чем был с тех пор, как зашел ко мне в подвал в мотеле «Парадиз». Я посмотрел на его сумку, молча извинился перед любым богом, который мог нас слушать, и последовал за Артуром из комнаты. Я застегнул пальто и попытался выбросить из головы образ головы доктора Горацио Дж. Гримека.
«Я знаю, что вы сделали, — говорил Горацио. — Просите, и дано будет вам».
Мы пошли назад к гостинице, тяжело ступая по новому слою снега. Наш путь освещали уличные фонари, луна то и дело появлялась из-за облаков.
— Нам не следовало брать книгу, — заметил я.
Арт поправил сумку на плече.
— Отправлю анонимно чек, — раздраженно сказал он. — Прекрати об этом волноваться.
Я пнул ногой почерневший кусок льда. Суля по виду; он отвалился от днища какой-то машины. Артур достал трубку и начал ее набивать.
— Разве тебя не мучают угрызения совести? — спросил я.
Я подумал, не начнет ли Арт на меня орать, но это нисколько не волновало. Вместо этого он остановился, чиркнул спичкой и стал затягиваться трубкой, делая долгие затяжки. Потом мой приятель выдохнул дым, откинул голову назад и уставился в ночное небо.
— Я верю в необходимость, — сказал он. — Если я что-то и чувствую, то жалость к Альбо Лушини. У него был ключ к открыванию тайн Вселенной, а он об этом даже никогда не знал.