Вместо всего этого Фабр задает сам себе «риторический» вопрос: «Почему гусеницы, не видевшие зимы, так старательно работают над своим зимним жильем? Неужели они способны предвидеть будущее? Конечно, нет. В течение своей коротенькой жизни они узнали вкус съеденной пищи, познакомились с дремотой на пригретой солнцем площадке гнезда. Откуда знать им о холодных дождях, о морозах и снеге, о суровых северных ветрах. И все же они сооружают теплое зимнее гнездо». Инстинкт, разумеется. Но я Фабра в этом не виню. Он делал свои незабываемые наблюдения как раз в период, когда разные там корифеи только что разделили инстинкт и интеллект примерно как белое и черное. Более того, отправив их в разные галактики. А Фабр всего лишь – скромный учитель сельской школы, которого только теперь узнал весь мир. Поэтому дуть против ветра – было свыше его сил, хотя, и я уже отмечал это, из его утверждений, что инстинкт есть, как раз можно понять, если внимательно его читать, что надо бы сделать некие выводы и о наличии интеллекта у насекомых. Но это так, между строк, примерно так же делали совестливые писатели и журналисты в сталинские времена.
Чтобы не ходить «ночью с фонарем к соснам, иной раз в холод или под дождем» Фабр «поместил полдюжины зимних гнезд в теплицу, маленький застекленный сарай». «В темноте гусеницы выползают из гнезда, спускаются, добираются до ближайшего пучка свежих веток. Они выстраиваются по две, по три в ряд на каждой хвоинке, головами в одну сторону и грызут, грызут… Вниз сыплется град мелких крупинок — испражнений гусениц. Пир продолжается до глубокой ночи. Наконец сытые гусеницы ползут обратно в гнездо. Иной раз они немного попрядут по дороге, а уж по белой скатерти своего гнезда они никогда не проползут, не прибавив к ней нескольких шелковинок. Мои обязанности просты: нужно доставлять гусеницам пучки свежей хвои. Я угощаю гусениц елью, тисом, туей, можжевельником, кипарисом — всеми хвойными, растущими в моем саду. Они отказываются и скорее умрут от голода, чем дотронутся до такой еды. Лишь одно хвойное составляет исключение: хвою кедра гусеницы едят без заметного отвращения».
Может, у них на химзаводе, находящемся внутри, не получается этих самых нитей из других пород? Ведь даже водка из опилок при той же самой технологии получается намного хуже, чем из пшеницы. Я хотел бы дополнительно остановиться на фразе «иной раз они немного попрядут по дороге, а уж по белой скатерти своего гнезда они никогда не проползут, не прибавив к ней нескольких шелковинок». Факт «попрядут – не попрядут по дороге» стопроцентно доказывает выбор, а выбора без осознания не бывает. Другой факт «не проползут не оставив…» показывает, что выбора нет, это надо сделать непременно. Причину нехватки материала для ниток, который не тратят для первого факта, чтоб хватило на второй факт я отвергаю, так как даже 8 дней постившиеся червячки (см. ниже) имели материал для своих нитей. Таким образом, у червячков есть три альтернативы, зависящие только от их индивидуальных решений: протягивать или не протягивать нити там, где их уже и без того много, и обязательно протягивать на гнезде, готовя его к зиме. И червячки эти три альтернативы рассматривают и принимают по ним свое, причем сиюминутное, решение. Ибо, проползая сегодня по первой альтернативе нить не протянут, а завтра – протянут.
Следующую цитату я не хотел приводить, слишком уж она длинна. Но вывод, который из нее можно получить, – немаловажен. Поэтому читайте: «Мне хотелось рассмотреть внутреннее устройство зимнего гнезда, и я вскрыл его: прорезал продольную щель. Что сделают теперь гусеницы? В их доме — огромная щель. Гнездо разрезано днем, когда гусеницы кучкой дремали на его крыше. Они не проснулись, и за весь день ни одна из них не показалась около щели. Но ночью–то они, наверное, заметят эту дыру. Наступает ночь. Гусеницы ползают по поверхности гнезда, как всегда тянут шелковые нити. Некоторые из них оказываются возле щели. Но они и не пытаются заштопать дыру. Попав на край щели, они стараются перейти через нее так, словно ползут по нетронутой покрышке гнезда. Перебравшись через щель, они оставляют позади себя мостик из шелковинок. По этому мостику ползут другие гусеницы, тоже оставляющие шелковинки. Так проходят ночь за ночью и, в конце концов щель покрывается тоненькой паутинкой. И это все. До конца зимы щель остается открытой и лишь завешенной легонькой занавеской. Случись такая беда не в застекленном сарайчике, а под открытым небом, и гусеницы погибли бы от непогоды. Дважды повторял я этот опыт, и оба раза с одинаковыми результатами. Это доказывает, что гусеницы не сознают опасности. Они прядут, как пряли вчера и как будут прясть завтра, утолщают те части гнезда, которые совсем не нуждаются в этом, но не чинят опасную щель. Заняться этим — вернуться к оконченному раз делу, а на такой поступок не способно ни одно насекомое».
Чтобы вы лучше поняли то, что Фабр хочет заставить сделать гусениц, я вам приведу то, что вы сами, притом все как один, видели собственными глазами. Только не у «безмозглых» червячков, а сами у себя, гомо сапиенс. На тысячелетних стенах разных там доисторических руин, вполне крепко стоящих по сей день, вы видели одну – две, иногда больше, здоровенных трещин, образовавшихся еще тысячу лет назад, но не мешающих выстоять стенам до сего дня. Это древний архитектор–инженер не справился с расчетом фундамента, местами он осел и следствие – перед нами. Починить сие разрушение невозможно, ни тысячу лет назад, ни сегодня. А чтобы вы и это поняли, перенесемся в наши дни. Каждый из вас может вспомнить старинный дом, в котором зияет трещина, от первого этажа до чердака. Если хозяева дома или города в целом не лентяи, и если мимо него часто ездят правительственные и иностранные кортежи, то ежегодно, а иногда и перед проездом каждого кортежа, трещину замазывают штукатуркой и подкрашивают, стараясь попасть в тон остальной стене. Но это выглядит всегда и неизменно как заплата на заплате на свадебном платье. Вы не задумывались о причинах таких неудач? Тогда перенесемся к почти вчера построенному дому, на котором обнаружилась трещина, точно такая же, как на тысячелетней стене. Там вы встретите заботу о трещине: несколько деревянных клинышков, забитых в трещину, их называют «маяками». Если маяки начинают вываливаться из трещины, жителей дома отселяют, а у властей наступает глубокое раздумье. Ныне есть технологии укрепления фундаментов, только они очень дорогие, сравнимые по стоимости с постройкой нового дома, притом ту часть дома от трещины, которая осела, все равно надо немного приподнять домкратами, а это – еще дороже. В результате раздумий и если это не Храм Христа Спасителя, то дом просто снесут, а Храм «восстановят», только это будет стоить в три, в пять раз дороже, чем разломать и построить новый Храм. А покойный Фабр хотел заставить ту же работу сделать червячков, ему, видите ли, мало, что червячки просто «штукатурят и подкрашивают» свою трещину. Червяки в результате выглядят умнее Фабра.