Любителям истории может навредить только собственный темперамент, который может меняться скачкообразно и бесконтрольно для самого любителя. У поэтов это называется вдохновением, когда вдохновит то убийство, особенно военное, то братство и справедливость, то еще что–нибудь вроде аленького цветочка. Естественно, что все это не в один день, а в разные дни. Иначе бы все поэты сошли с ума, еще не став знаменитыми.
Теперь я должен сказать, что темперамент для историка – губительная черта в отличие от поэтов, ему надо иметь простой здравый смысл вместо вдохновения, называемый логикой. Логика же не дает разгуляться воображению. На каждый последующий шаг в истории нужна по возможности более простая логика и ни грамма воображения. Поэтому поэты не могут быть историками, как бы им этого не хотелось. Больше, чем на историческую фантастику они не способны. Но почти все историки, работающие в истории по найму, — фантасты. И это очень плохо. Возьмем Пушкина. Из сказки про Еруслана Лазаревича, которая является устной, но достаточно подробной историей России времен Хазарского каганата, он выдумал Руслана и Людмилу, к истории никакого отношения не имеющими, наподобие любви и вражды Монтекки и Капулетти. Я жанра поэзии не касаюсь, только его не надо путать с историческим жанром. И когда я читаю «историческую» книгу А.Х.М. Джонса «Гибель античного мира», написанную в жанре «Ромео и Джульетты», меня тошнит, точно я объелся антибиотика. К такого же типа «антибиотикам» я отношу многочисленные «исторические творения» нашего «доктора философских наук» В.Н. Демина. Там у него кроме чертовщины раннего Гоголя никакой науки нет. Кажется, надо переходить к Н.В. Гоголю.
Как я понимаю Гоголя
Гоголь потому мне потребовался, что это яркий пример вдохновенного поэта, от бога владеющего русским словом, да так, что ему мог бы позавидовать сам Пушкин, по сорок раз чиркающий свою писанину. Пушкин потому и чиркал, что был аналитически умен, а поэзия давалась ему с немалым трудом. Из Гоголя же спонтанно текла связная и красивая речь, почти не затрудняя его самого. И еще потому, что, кажется, Гоголя никто не понимает, во всяком случае его метаний на протяжении недлинной жизни от чертовщины, через «Ревизор» и «Мертвые души», до самой преступной религии, православия.
Его не понимал даже Белинский, которого мы изучали в школе больше чем Пушкина и Гоголя вместе взятых. В своей книге «Загадочная русская душа на фоне мировой еврейской истории», в главе «Русский синкретизм», в разделе «Главный «русский дореволюционный демократ» об этике, поэтике и месте, в котором он о них рассуждает», я подробно изложил критику мнений Белинского, которые у него меняются как предметы вдохновения у поэтов. И тот великий пафос, с которым этот критик набрасывается с автоматом наперевес на Гоголя, и который так вдохновляет школьников, едва выучивших буквы, — чистейшей воды реклама, которая, как известно, предназначена для понуждения покупать, а вовсе не для растолковывания преимуществ товара. И коммунистам, составляющим программы школьного образования, именно для этого Белинский и потребовался. У меня получилось, что Белинский никакой не критик в отличие от Добролюбова, а точно такой же поэт, как и все поэты, в силу денежных обстоятельств занявшийся критикой, для прожитья. Но, давайте, вернемся к Гоголю.
Большинство великих людей в любой человеческой отрасли деятельности совершенно однобоки. Недаром о великих людях столько ходит баек, не вписывающихся в нормальную жизнь среднего человека. И если Гоголю генетика дала свойство испускать из себя красивую, понятную и живую речь, почти не затрудняясь, то она совершенно обделила его в аналитических способностях. А критики хотят навязать ему эти способности, не понимая, что в одну бочку нельзя затолкать весь мир. Они то и дело повторяют: он понял, он увидел, он проанализировал, и даже он предвидел. А всего этого в нем нет, и не было. Он – фантаст, он живет в своем собственном мире и только изредка оглядывается по сторонам, замечая только явные события, например, кто–то попал под лошадь. Явные эти события, Чичиков, Коробочка, Хлестаков и прочие скапливаются в нем и уже начинают ему мешать. Тогда он пририсовывает им рожки, усы и зеленые бороды, а потом по–детски отправляет к нам, смешно ведь?
Из–за отсутствия аналитической составляющей у Гоголя в голове, у него нет и стройного аналитического плана ни в одном из произведений. Какие мы наблюдаем у писателей–концептуалистов типа Максима Горького. Или того же Льва Толстого. И Федора Достоевского. И читать этих концептуалистов очень трудно, так эпопею «про дуб» в «Войне и мире» у Толстого я всегда пропускаю. Это для знатоков. А вот у Гоголя я никогда и ничего не пропускаю. Здесь так все без исключения красиво и абсолютно нужно. Не чета «дубу». Толстой играет нами, а собой – любуясь, у Гоголя же все – как пенье соловья, ни прибавить, ни убавить. И, я надеюсь, соловей не любуется собой, когда поет.
И Гоголь очень хочет понять мир, но это ему не дано. Самовлюбленные, выше обозначенные авторы, думают, что они поняли мир, и нас учат. Гоголь же только передает мир, с пририсованными рожками и зелеными бородами, разумеется. Но только то, что видит, не вдаваясь, как Достоевский в суть души Раскольникова. Да, он и не может туда вдаться, она ему совершенно непонятна, как туманность Андромеды.
Вот и подумайте, чем бы мог закончить Гоголь «Мертвые души»? Я имею в виду якобы сожженную рукопись второго тома. Революцией? Победой пролетариата? Или Кромвелем? Или штурмом Бастилии? Может быть вторым пришествием Иисуса Христа? Или Апокалипсисом? Если бы писатели–концептуалисты взялись за писание «Мертвых душ», то именно чем–то из упомянутого они бы и закончили. Но Гоголь–то не писатель–концептуалист и даже не просто писатель, он – поэт. И недаром назвал «Мертвые души» поэмой. А критики головы сломали над разгадкой этого жанра, выведенного Гоголем в заголовке. Как будто они не знают, что все, написанное Гоголем – поэмы, начиная от Сорочинской ярмарки, Тараса Бульбы и кончая Мертвыми душами. И даже пьеса «Ревизор» это тоже поэма, если ее не ставить на сцене, а просто читать.
Внутренний мир Гоголя очень богат, у него в голове постоянно вьется фантазия, а внешние события ему просто мешают. Вот он и описывает их, чтобы избавиться. И все приукрашивает, приделывая реальной жизни завитушки. Но он ничего не понимает в жизни, а так хочется понять. И от этого он страдает, страдает с самой юности и до гробовой доски. Но не только понять, а даже приблизиться к пониманию, он не может. Его мозг начисто лишен аналитической составляющей. Поэтому мир ему кажется нагромождением сплошных непонятностей, доисторическим хаосом, где земля, небо, вода, небожители и люди с остальной фауной и флорой еще не разделены богом на конкретные вещи.