Поэтому от диалога Гайдара и Паникина я ожидал какого–то конструктивного резюме, у одного, основанного на использовании арифмометра, у другого – более на предчувствии, выработанном жизнью. Но и эти ребята остановились на констатации факта сегодняшнего дня и «пожеланиях» на будущее, причем эти пожелания у них практически одинаковы, так как они перебивают друг друга и продолжают мысль собеседника с полуслова. Только Гайдар с напористостью, а Паникин – с осторожностью. Беда в том, что эти пожелания на будущее высказываются как пожелания «доброго утра» или «приятного аппетита», то есть чисто формальные, ни к чему не обязывающие, и, главное, отнюдь не вытекающие из состояния российских дел. Как не «вытекает» доброе утро из ненастной погоды и приятный аппетит из картошки «в мундире».
Другими словами, наше будущее – темно. Поэтому люди, вкусившие прелести российской жизни сполна, — осторожны. А те, которые знают прошлую жизнь по «эмпирическим» формулам, а для будущей жизни «эмпирических» формул нет, не считая «экстраполяций» этих формул, которых столько же, сколько «экстраполяторов», - чрезмерно оптимистичны.
Впрочем, можно и скрывать свою точку зрения, если она слишком уж подрывает какую–то «целостность», например. На виду у всей страны история с Пасько, который всего–навсего собрал в кучу отдельные места из «открытых публикаций», на основе которых у него получилась атомная страшилка для Японии. Которая, собственно, и заставила японцев купить нам установку по переработке жидких ядерных отходов от подводных наших лодок. Так что Пасько спасибо бы еще надо сказать. Я уж не говорю о советских временах.
Поэтому диалог Паникина и Гайдара я решил в сокращении привести и прокомментировать со ссылками на историю России, которую я привел в книге «Загадочная русская душа на фоне мировой еврейской истории» и последующих разъясняющих положения книги статьях.
Итак, Паникин: «… В начале девяностых вы принимали решения, которые привели к радикальным переменам в экономике, и во многом определили сегодняшнее состояние общества. (…) Но в целом экономика не радует… (…) … были ли столь колоссальные потрясения необходимы для возрождения или, наоборот, безвозвратно подорвали наш потенциал?»
Гайдар: «… Это первая великая революция зрелой индустриальной и постиндустриальной эпохи. (…) Такие периоды всегда рассматриваются как страшные бедствия для стран, их переживающих, — периоды опасные, очень болезненные, с огромными издержками. Отличительная черта нашей революции от великих революций начала монополизации: французской, английской, первой русской – насилия было гораздо меньше».
Позволю себе прервать собеседников для необходимых пояснений. Начну с Запада. Первой революцией надо все–таки считать Протестантизм, Кальвинизм, перешедшие в Просвещение. Подробности в книге, здесь же скажу, что эта революция дала «простому» народу почти все, что он сегодня имеет на Западе. Вторая английская промышленная революция дала народу потенциальную возможность иметь из–за повышения производительности труда намного больше благ, чем при ручном производстве, но капиталисты и родовая знать оставили эту прибавку себе. Поэтому грянула уже французская революция, подготовленная Просвещением. И народ завоевал многое из того, что производил. Притом, заметьте, экономист Гайдар, что это были отнюдь не революции «начала монополизации». Стыдно Вам делать вид, что Вы этого не знаете. «Революция начала монополизации» – это германская революция начала прошлого века, которую задушил не Гитлер, а монополистический капитал всего Запада. Наученный горьким опытом, этот же капитал не допустил революции в Великую депрессию в Соединенных штатах, вернее, ее как последствия депрессии. Поэтому «революцией» ее называть нельзя, ибо она произведена сверху, президентом Рузвельтом, когда он дал свое собственное право среднему классу. И если бы монополистический капитал не пошел на это, то Рузвельт бы ничего не мог сделать.
В связи с изложенным я хочу сделать небольшой вывод. Западные страны – маленькие страны, они очень зависят друг от друга, что показывает даже появление «евро». Эта зависимость заставляет их чутко реагировать на события, происходящие у соседей. Протестантизм возник в Германии (Лютер) и тут же распространился на всю Европу, причем, в большинстве случаев даже сверху, от королей, чтобы не вызывать аналогичные волнения народа у себя дома. И короли же поддержали образование народа, к которому призвал кальвинизм и французские просветители. Французская революция заставила весь Запад отдать трудящимся львиную долю им заработанного, так что прибыль капиталиста в пять процентов вместо пятидесяти стала приемлемой. Германская революция заставила монополии иметь совесть. Ведь не захоти монополии этого, ни один антимонопольный закон не был бы принят. Но они понимали, или им придется биться не на живот, а на смерть с рабочим классом, или надо ограничить себя. Из посылки тесной взаимозависимости западных стран, заставившей их реагировать должным образом на пертурбации у соседей, вытекает неуклонное улучшение жизни их трудящихся: добились в одной стране, получили – во всех остальных странах. Я имею в виду не только экономические уступки капитала остальному народу, но и политические, что даже главнее, ибо развитие политических прав – залог «ускорения», которое так любил Горбачев, правда, без взаимности.
Итак, все западные революции несли народу благо, пока возросшие политические народные права не дали возможности совершенствования вообще без революций, эволюционно, через парламенты, через законодательство. Правда, эволюцию иногда приходится подталкивать, когда она засыпает, забастовками.
Посмотрим, что у нас. У нас революция была всего одна – февральская 1917 года, остальное – перевороты, организованные правящей верхушкой, или локальные бунты народонаселения. Первую «революцию» организовал Иван Калита, когда начал продавать в рабство свой народ по сто тысяч разом. Вторую «революцию» организовал Дмитрий Донской, когда решил передать наследование престола не «младшему брату» – своему заместителю по донским разбойным делам, а сыну. Получил за это Куликовскую битву от донских атаманов–разбойников, причем прямехонько в Москве. Битва шла с переменным успехом целых сто лет. Подробности в других моих работах. Третью «революцию» устроили Романовы – волжские казаки–разбойники, пожелавшие овладеть рабским донским «бизнесом», провели успешно. Подробности в других моих работах. Четвертую «революцию» провел Петр I, уничтожив основные силы «донских атаманов–разбойников». Екатерина II с помощью Суворова окончательно их «победила», прихватив и волжских, шибко много о себе думавших на правах «родственников» Романовых, притом «пресекшихся» именно при ней, так как Павел вовсе и не сын Петра III. Потом до последнего русского царя «Романова» «революций» не было, вместо них начались бунты.