– Пока Господь не дал, – растерянно ответил Алексей Григорьевич, – но надеемся.
– И не даст, Алеша. Потому что уж очень хочешь ты детей. Не будет их у тебя. За шутки наши не будет.
– Опять бредишь!
– Пусть из Санкт-Петербургу. из дому моего. ее туалетец мне привезут золотой, – бессвязно сказал Григорий.
– Какой туалетец? – терпеливо спросил брат.
– Ну, который государыня, полюбовница моя прежняя, жене моей покойной к свадьбе подарила.
– Зачем он тебе, Гриша? – все так же терпеливо, как с ребенком, продолжал разговор с братом граф Алексей Григорьевич.
– Скучаю по разговору с покойницей. Я как голову положу на тот туалетец посреди ее флакончиков, тотчас разговор слышу.
– Какой разговор, Гриша?
– Жены-покойницы. Все говорит: «Не будет вам, Орловым-то, счастья. За ваши грехи меня у тебя забрали. За то, что шутить часто изволили».
– Послушай! В себя-то приди! И опомнись!
– Не хочешь. Неужто забыл, как император всероссийский подышать воздухом у тебя просил? А ты и пошутил. А потом совсем с ним пошутил – за горло его. И с нею. с той женщиной. совсем отменно пошутил: в Петербург доставил на смерть. И как она от чахотки, так вот и жена моя от чахотки…
– Замолчи, – в бешенстве прохрипел Орлов и схватил брата за руку.
– Больно, – равнодушно сказал Григорий. И прибавил: – И я вот. вослед за тобой тоже пошутить рискнул.
Алексей уставился на брата и только прошептал:
– Да ты что?
– Будто не знаешь? Врешь, все знаешь! Она тебе все говорит. Оба вы злодеи. За горло взяла она меня, – он засмеялся, – как ты императора. Вот ту, настоящую, я и привез.
Алексей в ужасе смотрел на брата.
– Послушай, брат, я скоро уйду к жене-покойнице. Чтоб мне там поменее мучиться: пусть она ее из крепости освободит. Тихая она, как птица ручная. В монастыре пусть поселит. Там ей самое место. Обещай! Как я уйду, поедешь к ней и скажешь: дескать, так и так, полюбовник твой сделать это велел, иначе на том свете проклинать тебя будет. – Он замолчал.
– Значит, ты… – тихо выдохнул Алексей.
– Угу. Шутку твою повторил. Всю. Целиком. От корабля до крепости. Да вот жена моя шутку не выдержала. Прекрасна была и чувствительна. Как поняла ту шутку – гаснуть стала. Не хочу я здесь более. Я старался, поверь. Лежал сколько дней в комнате – все старался. Отпусти меня к ней, Алеша.
– Побойся Бога.
– Я всегда меж вами был первый, – продолжал Григорий, – первый чины получал, первый к трону стоял, во всем я был первый. Так что и в смерти мне быть первым. Христом-Богом прошу: не сторожи меня. Яду не дашь – голову разобью. О тот туалетец. А то еще хуже, – прошептал он, – убегу в Петербург. И ее зарежу. Ты нашу кровь знаешь.
Алексей замолчал. Григорий посмотрел ему в глаза долгим взглядом и облегченно засмеялся.
– Ну вот. И слава богу. Как дед – пни мою голову!
В парадной зале дворца за круглым столом сидели пять братьев Орловых. Лакеи неслышно подавали блюда. В молчании шла эта трапеза.
Наконец Григорий поднялся и сказал:
– Ну, пора, Ваши сиятельства, господа графы. А я меж вами был князь. Давай, Алеша, из твоих рук
Алексей молча протянул ему кубок с вином.
– Спасибо, уважил. – Он взял кубок и залпом осушил его.
– До дна, – засмеялся он и поставил кубок на стол.
13 апреля 1783 года.
В парадной зале на столе, покрытом парчовым покрывалом с золотыми галунами, лежало тело Григория Орлова, одетое в парадный мундир генерал-фельдцехмейстера. У изголовья священник читал псалтырь и стояли в карауле двенадцать офицеров.
Братья Орловы выносят гроб из дома. Множество людей собралось во дворе.
Как писал очевидец, «братья вместе с сотоварищами и пособниками его по незабвенному 1762 году при великом стечении народа понесли на плечах своих гроб к последнему пристанищу – Донскому монастырю».
Впоследствии всезнающий секретарь посольства Саксонского двора Георг фон Гельбиг в своей книге «Русские фавориты» подробно описал последние дни и похороны Григория Орлова. И указал, что граф был отравлен.
Из письма Екатерины к барону Гримму:
«Раз двадцать я извещала Саксонский двор, чтоб убрали отсюда ничтожного секретаря. Но Саксонский двор находит, по-видимому, его сообщения прелестными, так как не отзывает его. Но если и после последней попытки, сделанной мною, его не уберут отсюда, я прикажу посадить его в кибитку и вывезти за границу».
1784 год. Москва.
Открылась золотая решетка, и из ворот дома графа Алексея Григорьевича выехала его роскошная карета.
«На следующий год весной решился я ехать к государыне. Она была тогда в зените славы: присоединили Крым. Да и Амур не оставил ее своей стрелой: фаворит у нее был молодой и любимый. И решил я, что пришло мне время исполнить Григорьеву просьбу и что в счастии своем не сумеет она отказать мне».