ЛУНИН. Черт! Черт! Хозяин не смог понять Жака! Потому что Хозяин может понять лишь слугу! В ту ночь… когда я узнал… я вскричал: «Проклятие! Кровь рождает безумие! Тем плевать на здравый смысл! Тем надо рвать! Рвать! И на губах чтоб не проходил привкус крови! Пес, лижущий пилу, пьет свою кровь и за сладостью не замечает этого!.. Боже! А вокруг „этих“ – тьма, молчание, и все слиплось в харкотине лжи…И ночь, и в казематах несчастные, потерявшие голову..». И все это я точно представил себе… И все это увидел воочию перед собою! Потому что хорошо знал… и этих… и тех. (Кричит.) «Пришли дни распятия… И место твое на Голгофе… Спуститься в ад! Укрепить их дух. Вот цель!» Моя тайна: свободный человек, я сам избрал свою судьбу! Мог избежать! Но избрал! Сам! В ту ночь!
ОНА. Не надо… Не надо! Я здесь!»
ЛУНИН. Ты? Там!..
ОНА. Когда я узнала… Боже мой!.. Не надо – молчи! Я иду к тебе… в ту ночь… Я иду к тебе в ту ночь!.. Ты помнишь? Помнишь?
ЛУНИН. Их уводят! Уже! Уже! Как… как быстро…
ОНА. Ты помнишь… ты помнишь…
Стук шагов и звон цепей.
ЛУНИН. Твои глаза расширились… и горячечные губы… Ты выдернула длинные девичьи ноги из упавших юбок… и шагнула… И я поразился, как блестела твоя кожа… и этот детский загар на плечах… И как металось в подушках детское лицо…
ОНА начинает раздеваться. Визг МАРФЫ и ПИСАРЯ в темноте. Молится священник.
Когда меня вызвали во дворец великого князя, я подумал: свершилось! Сорок лет скоро… Жизнь прожита – так неужели замаячило… предназначение?
ОНА. Прошел тот день, и наступал вечер «той ночи». Ты был в Варшаве и не пришел ко мне. Я погибала. Ведь не мог ты не думать обо мне, если я умирала.
ЛУНИН. По пути на Голгофу Жак не обернулся на хорошенькую девочку… Я лгу. Я любил… И благодарил судьбу. Теперь в жизни было все – и цель, и любовь. Прожив жизнь, я ощутил полноту жизни.
МУНДИР ГОСУДАРЯ. Я вызвал вас, Лунин, чтобы сообщить…
ЛУНИН. Я сразу понял!
МУНДИР ГОСУДАРЯ. Хоть я не имею права рассказывать вам об этом… но моя убежденность в вашей непричастности… Короче, Лунин, ваше имя было упомянуто мятежниками… точнее, одним из самых отъявленных, и обвинение выдвинуто – из самых серьезнейших… Вас обвиняют в замысле цареубийства брата моего, Государя Александра. (Бормочет.) Я не люблю Александра, я не люблю Николая… (Лунину.) Я уверен, что обвинение ложно. Зная ваш характер… известную склонность к острословию… я могу предположить, что у вас сорвалось нечто с языка… Мало ли что мы говорим… Вот, например, когда брат мой Александр был императором… чего мы только с братом Николаем про него не говорили. Мне кажется… ни для кого не секрет, что между мною и братом… (Бормочет.) Я не люблю Александра, я не люблю Николая… Поэтому некоторые лица, зная, что вы близки ко мне, желают притянуть вас к делу… (Помолчав.) Вы, кажется, хотели поехать поохотиться.
ЛУНИН. Смею доложить, что я уже отохотился. И охоты охотиться более не имею.
МУНДИР ГОСУДАРЯ. Тогда я скажу вам все до конца: приехал фельдъегерь из Петербурга с приказом о вашем аресте… Я не люблю вот эту вашу улыбку, Лунин.
ЛУНИН. У меня лишь одна просьба. Не арестовывать меня тотчас… А отпустить под честное слово до завтрашнего утра. Оружие я сдам немедля.
МУНДИР ГОСУДАРЯ. Хорошо, Лунин. Но насчет оружия не спешите.
ЛУНИН. Он все еще надеялся, что я убегу, ведь слуге должно убегать от гнева Хозяина.
МУНДИР ГОСУДАРЯ. Эх, Лунин, Лунин… Если вас не повесят – это будет чудо.
ОНА. Боже мой! Как я ждала! Как я ждала! Ну не могли же вы не умирать от любви, если я умирала.
ЛУНИН. Я получил твою записку в десять, вернувшись из дворца.
ОНА. Я не писала записку.
ЛУНИН. Значит, Господь ее написал. Там было одно слою: «Приходи».
ОНА (после паузы). Это написала я… ее мать… В тот вечер я узнала из дворца обо всем, что с вами случится… Завтра вы должны были исчезнуть из нашей жизни навсегда… Не дать ей повидаться с вами – она бы умерла. И я решилась, чтобы она познала первое счастье с вами… самое мучительное – и одновременно самое легкое счастье… когда за ночью – расставание. И нет будущего… В ту ночь я не ложилась спать. Я услышала: кто-то влез в окно замка… крался по зале… Бедная моя… милая моя… Это уже не ты – ждешь его! Это уже я, твоя мать. Жду! Это не я… это моя мать… Это не моя мать… это уже моя бабка… это ее бабка. Наша проклятая кровь! Какой-то рыцарь-трубадур любил прапрабабушку и славил ее десять лет в песнях… Потом его привезли к ней, умирающего от ран!.. Он был почти старик, он провонял, плоть его разлагалась… Но она, красавица, разделила с ним ложе – потому что в нашем роду платили любовью и за человеческое тоже! Пожалей ее, Боже!