ПЕРВЫЙ МУНДИР. Я прочту тебе список с дневника господина Тургенева, брата декабриста, либерала классического! (Читает.) «Эта глупая женщина… и тараторка… – это о твоей сестре – своей болтовней только вредит своему брату. И вообще мой друг Н. сказал: „Этот Лунин и его сестра похожи на зачумленных, которые, заболев болезнью, стремятся заразить ею как можно больше народа“. Но еще больше заинтересовало нас, как откликнулись на „подвиг“ твои друзья по заточению… И это мы тоже узнали тотчас. (Читает.) „Милый Лунин, тебе шестой десяток, а ты все тот же азартный кавалергард. Прости, но в результате твоих идей расправятся не только с тобою, а пострадают третьи лица… нас всех снова будут таскать за бесполезные твои бредни… Страна молчит, Лунин. Единственно, что мы можем, – это охранять свой мир от суеты… и думать не о себе, не о тщеславии, а о своих близких“.
ЛУНИН. Черт! Черт! Черт! (Кричит.) Они неподсудны! Прошедшие через кандалы… и через эту страшную пытку надеждой!.. В них все время теплилось: через пять лет освободят… ну не могут же… через десять лет!.. И не освободили! И загнали на край света!.. И тут дрогнуло: они поняли, что с человеком можно сделать все, что общества нет в стране… а есть власть беспощадная, всемогущая… И они уже хотели только покоя. Они женились, плодили детей… старели, спивались… и умирали от болезней, а точнее, от безнадежной силы этой власти. «Кто бросит в них камень?» Кто посмеет? (Смешок.) Но здесь-то и скрыты тайны! Господа, вы слышите дробь барабанов! Жак поднялся на эшафот, и как положено… Он объявляет на плахе последние свои тайны!.. Наиважнейшие свои тайны! (Шепчет.) Я чувствовал… Я читал между строками писем бедной сестры… да я и сам догадывался… Коли герои устали – чего требовать от общества рабов?! Скажи, Каин, неужто Авель, загнанный тобою на каторгу, выйдя на поселение, прочел бы сочинения первому встречному, если бы… (орет) если бы сам не хотел, чтобы донесли! Если бы не знал точно, что донесут! Ибо в империи без доносов нельзя! У нас без доносов, как без снега, земля вымерзает! Да, Жак хотел, чтоб Хозяин захватил его сочинения. Я ждал! Я звал! Помнишь, что писал: «Проходя сквозь толпу, я сказал все, что нужно знать моим соотечественникам. Оставляю письмена законным наследникам моей мысли, как пророк оставил свой плащ ученику, заменившему его на брегах Иордана!.». Как просто, Каин!.. Да-с, с некоторых пор, господа, я писал все свои сочинения с одним безумным расчетом: в подвалах… в тайных наших подвалах, охраняемые от уничтожения, они дойдут до тех, кто придет впоследствии на берега кровавой реки… Не найдя отзвука вокруг, я обратился к потомкам, открыв величайший способ общения с ними – через жандармов! Какова тайна?!
МУНДИР ГОСУДАРЯ. Этот способ устраивал и нас тоже… Но, Жак, бедный старый Жак… Тебе почти шестьдесят… Точнее, шестьдесят тебе никогда не будет. И неужели ты надеешься…
ЛУНИН. Черт! Черт! Да, человечество жестоко… и только кровь считается! И лишь с креста достучится до сердца проповедник! В империи удачная смерть – важнее удачной жизни. Смерть – у нас живая водица бессмертия!.. Но оттого-то Авель и звал брата Каина: «Убей!» Кровью моею вы должны скрепить идеи мои! Это последняя тайна. Да прольется моя кровь! Кровь, которая вопиет! Я звал ее!.. Как я боролся за эту смерть! (Лихорадочно.) Когда я выяснил, что рыба сожрала крючок, я перестал спать. Я знал, Хозяин нагрянет среди ночи… И вот однажды залаяли собаки…
В соседней камере ГРИГОРЬЕВ поглядел на часы, встал, вышел в коридор и начал отпирать камеру ЛУНИНА. Дверь камеры отперта.
В темноте на пороге ГРИГОРЬЕВ.
ЛУНИН. «А, здравствуйте, господа! Нагрянули! Входите! Простите, что принимаю вас в кальсонах, соснул после охоты, но ведь и вы ко мне без предупреждения».
ГРИГОРЬЕВ. Полно, полно, Михаил Сергеевич!
ЛУНИН. «А почему же полно? И что вы глазеете на стену, господин жандармский майор… Да! Там висит мое ружье – я ведь охотник! Васильич! Сними ружье! Господа боятся ружей – они привыкли только к палкам! А теперь позвольте, господа, я надену штаны и готов проследовать за вами на предмет получения пули в лоб». (Хохочет.)
ГРИГОРЬЕВ. (почти кричит). Михаил Сергеевич, да опомнитесь! Да что вы опять такое говорите! Свечу-то зажгите.