– Навестить тебе надо, матушка, Троице-Сергиеву лавру, – говорит фаворит.
«Я люблю русскую церковь, люблю разное облачение священников и такое чистое, безорганное человеческое пение. И я с радостью вняла призыву соколика».
Она идет по двору Троице-Сергиевой лавры, когда неожиданно ее окружает толпа монахов.
– В блуде живешь!..
– Покайся, государыня! Помни, что Иоанн Богослов сказал: «Беги тех, кто хочет совместить внебрачную и брачную жизнь. Ибо примешивают они к меду желчь и к вину грязь».
– Освяти жизнь таинством брака, государыня!
И расступаются монахи – Потемкин, огромный, страшный, в рясе, падает перед ней на колени.
– Во грехе не могу жить более! В монастырь уйду!
– Если хотите вонзить кинжал в сердце вашей подруги… Но такой план не делает чести ни уму вашему, ни сердцу.
Екатерина заплакала.
«Слезы могли быть единственным ответом на сию дикую сцену. Но я поняла, что придется что-то делать. Мне надобно было показать, что он отнюдь не всесилен. Было два выхода обуздать этого забавного безумца. Удалить его вообще – но он мне нужен, мне нужна эта беспощадная, страшная мужская воля. О, если б я была мужчиной!.. Оставалось второе – удалить его из опочивальни. Это, конечно, жаль, ибо сей господин – самый презабавный чудак, которого я видела в наш железный век. Короче, советоваться с ним сейчас в деликатных вопросах касательно женщины, именующей себя плодом тайной любви императрицы с фаворитом, означало родить новые сцены. А я устала от прежних. Так что, как всегда, пришлось…»
Она позвонила в колокольчик. И появился тот молодой красавец – новый секретарь Петр Васильевич Завадовский.
– Князя Вяземского пригласите ко мне.
Завадовский восторженно смотрит на императрицу, будто не слыша приказания.
«Конечно, он ничтожен, да прелесть! Что делать… Григория Александровича придется удалить из опочивальни».
– Я прошу вас, Петр Васильевич, душа моя, – совсем нежно повторяет Екатерина Завадовскому, – попросить ко мне князя.
В кабинете князь Вяземский и Екатерина.
– Какие новости из Петербурга об известной женщине?
Князь внимательно глядит на императрицу:
– Жить ей осталось недолго, как пишет в своем последнем донесении князь Александр Михайлович.
– Но не могу же я с ней встретиться?.. – вдруг говорит императрица.
Князь, как всегда, понимает.
– Вы должны с ней встретиться.
– Нет, нет, не уговаривайте, это невозможно!
– Ваше величество, я ваш преданный раб, но я смею настаивать на встрече с известной женщиной.
«Это самое в нем ценное – он всегда настаивает на том, чего хочу я сама».
– Если я на это соглашусь… вы знаете наш двор… это стая борзых. Нигде в мире нет таких сплетников. Немедля распространятся слухи, что сия авантюрера что-то из себя представляет.
– Никаких слухов не будет, покуда вы в Москве. Именно потому я настаиваю на этой встрече сейчас. Мы сообщим о вашем легком нездоровье. И вы сможете отсутствовать несколько дней. Одновременно дадим в газете сообщение о какой-то аудиенции, данной вами в это время в Москве какому-нибудь лицу. Никому и в голову не придет!..
– Подите с богом, князь, – прервала государыня, – я должна все обдумать.
Она вернулась к письменному столу.
«Ах каналья, ах бестия, проделать из-за нее такой путь. Однако пора приниматься за письмо к Гримму».
«Пишу вам из Коломенского, где по случаю нездоровья провожу в праздности уже несколько дней. Том Андерсон, моя любимая левретка, сидит напротив меня в кресле и лает в открытое окно на судно, поднимающееся по Москве-реке. А я, пользуясь временем болезни, решила написать очередную пьесу. Надеюсь, у нее будет счастливый конец. Вы знаете, как я ценю в искусстве все радостное и веселое. По моей просьбе у нас даже Танкреда играют с благополучным концом».