Подвешенный в воздухе, ноги полностью оторваны от пола, Хантер опустил меня с такой силой, что пол треснул подо мной. Комната содрогнулась от удара, несколько предметов лаборатории покачнулись на краю полок, а затем раздалась симфония бьющегося стекла. Кости дрожали под кожей, по телу прокатилось послесвечение удара, и в ушах зазвенело.
— Я серьёзно, Грейсон, — предупредил Хантер, не ослабляя ауры вокруг моего шеи. — Ты должен слушать и сотрудничать, иначе предстать перед Советом и позволить им решить твою судьбу. Я прослежу, чтобы тебя не существовало, если ты испортишь это для меня.
Я поднял взгляд, питаясь хаотической энергией вокруг. Она заставляла кровь заиграть, словно статическое электричество, бегущее по жилам. Звон в ушах стих, и я уже оправился от удара.
На моём лице появилась зловещая улыбка, когда я поучал:
— Гордыня — грех, дорогой брат.
Мой взгляд скользнул к трем смертным, собравшимся у скамьи, с интересом наблюдавшим за моим бесчестным поведением. В то время как мужчины анализировали повреждения и стратегию между мной и Хантером, Скотт заботилась о состоянии своей лаборатории и о благополучии Хантера. Я слышал их мысли громко и ясно, но именно мысли Скотт привлекли моё внимание.
Обратив слова к ней, я сказал:
— Это детские забавы.
— Я отвезу брата обратно к вашему дому, — сказал Хантер, прежде чем Скотт успела ответить. — Пожалуйста, присоединяйтесь, когда сможете.
Он окутал нас обоих своей аурой, и мы оказались внутри того, что я предположил было домом Скотт. Мы стояли в гостиной, светлом и просторном помещении, где по стенам тянулись книжные полки, а в центре красовался большой серый диван.
— Я больше не собираюсь тебя предупреждать, Грейсон, — продолжил Хантер свою лекцию, а я закатил глаза. — На этот раз это не пустое обещание. Это гарантия. Ты можешь считать себя непобедимым, но я бы не устраивал это, если был бы другой вариант.
— Тебе следовало сначала обсудить это со мной, — прорычал я ему.
Но шансов на это почти не было. Мы никогда не были братьями, которые делятся идеями и проблемами, победами и поражениями. Мы были братьями, воюющими веками. Хантер с его неукротимым желанием контролировать каждый аспект Элизии и её жителей, и я с моим непреодолимым импульсом подрывать его во всём.
— Ты не самый восприимчивый к новым идеям, — фыркнул Хантер.
Меня всегда было трудно убедить, когда я был уверен в себе и своих методах. Всё шло гладко. Или, точнее, шло гладко для меня. Я не видел необходимости портить наши чистые природы, смешиваясь со смертными.
— Я выглядел идиотом, когда Ларкин подняла этот вопрос перед Советом, — сказал я, всё ещё в ярости от того, как моя невестка спокойно бросила эту информацию. — Ей понравился момент, когда она заставила меня корчиться.
— Ей нет, — защитил жену Хантер. — Она просто подумала, что лучше сообщить тебе раньше, чем мы окажемся со всеми остальными. Ларкин думала, что это смягчит твою реакцию.
Жёсткий смех сорвался с моих губ, эхом отдаваясь в комнате, громкий и лишённый радости. Не было неожиданностью, что Хантер встал на сторону Ларкин. Он терпел жену лишь чуть лучше, чем меня. Их взаимное раздражение моим существованием стало прочной связью между ними.
— Да, — сказал я. — Я уверен, именно это и делала моя дорогая невестка. Заботиться о моём благополучии всегда было в числе её приоритетов.
Всё, что касалось Ларкин, было игрой власти. Я настаивал, что именно это и было главной причиной её союза с Хантером: власть на первом месте, любовь — на втором. Ей нравилось обладать знанием раньше других и подавать его самым жестоким образом.
Хантер открыл рот, чтобы ответить, но звук шагов заставил мои уши напрячься, и, похоже, он тоже уловил его.
— Убирайся с глаз долой, пока я занимаюсь урегулированием ситуации, — сказал Хантер.
Я отказался сдвинуться с места. Стоял там, глядя на брата с вызывающе поднятым подбородком.
— Это приказ, Грейсон! — прогремел Хантер. — Сегодня ты уже слишком сильно рисковал.
С последним взглядом и неумолимым напоминанием о том, что я могу потерять, я покинул комнату и поднялся наверх, чтобы найти камеру, которая станет моей тюрьмой на всё время приговора, к которому Хантер приговорил нас всех.