Голос мало походил на звонкий девичий, он был так слаб, что выходил лишь едва различимый хрип. Однако было отрадно, что ей хватило сил хотя бы на это.
— Как я? Ты, девочка, лучше не трать силы на бесполезную болтовню.
— Болтовня… а мне, знаешь, временами кажется, что от меня… что от меня только эта болтовня и осталась. Где ты, почему я тебя…
— Я тут, тут. Ты просто закрыла глаза. Вот, я тебя сейчас напою своим отваром… Тебе нельзя столько говорить. Вот так… ничего, пройдёт ещё пара дней, ты окрепнешь. Встанешь, сходишь наружу, подышишь свежим воздухом, посидишь на тепле. Надо набираться сил.
Он что-то говорил, говорил… а самому хотелось плакать, но даже слёзы не шли, слишком много всего, слишком много.
Слова песни появились сами собой, вырываясь из груди подобно стону.
Выходил путник утром во поле,
Напевал он негромкий мотив
И слезу уронил на просторе,
Словно горе своё отпустив.
Натяну-ка на гриф я струну
И воскликну под своды небес,
Ты за что мне оставил одну
Лишь судьбу, что закончилась здесь?
Не зовут меня в путь ковыли,
Не стенает реки перекат,
Пусть сюда вы меня привели,
Но теперь мне назначен закат.
Той мечты, что согрела меня
В отдалении юности лет
И желанием давним пьяня,
Я бежал, пропуская рассвет,
Пропуская весну и грозу,
Прозевав заливные луга,
Позабыв густотравье в росу
И посмертное пренье стога,
Что искал я на свете взамест,
Что искал, потеряв навсегда
Я, увы, уж не помню тот перст,
Что меня направлял в никуда.
Оказавшись один поневоле,
Напевал путник громкий мотив
И слезу уронил на просторе,
Словно горе своё отпустив.
Ксанд заворочался под сырой шерстью плаща, открыл глаза и прислушался. Лагерь спал, вокруг расстилалась заснеженная пустыня, и только биение сердца часового, укрытого среди камней, указывало на то, что здесь, вокруг есть хоть кто-то живой.
Или не только?
Едва различимая тень мелькала тут и там, чуть задевая тревожное сознание барда и тут же растворяясь снова. Порождение сумрака, бред воспалённого бесконечными странствиями разума? Или существо из плоти и крови?
Ксанд нечасто бывал в Горной Стране, что простирала свой заснеженный венец от порубежья Западной Тиссали до южной оконечности земель старой Империи. Огромные пространства почитались безлюдными, и только досужие слухи упорно говорили — кто-то здесь всё-таки живёт. Слухи слухами, но лишь Игроки и Сильные Иторы знали правду, и потому избегали сюда наведываться без крайней нужды.
Ксанд поднялся на ноги, натягивая на плечи толстую пряжу. Он поднялся на невысокий скальный навес, защищавший лагерь от пронзительного восточного ветра, прошёл ещё и замер, нарочито показывая свои пустые ладони в пространство.
— Привет тебе, человек снизу, — голос говорившего из темноты был глух и как-то по-особенному невнятен. Словно тот крайне редко разговаривал вообще, а уж на языке Тиссали — тем более.
— Человек снизу… просто человек не стал бы тебя интересовать, горец. О чём ты хотел говорить?
— Говорить — нет. Просто посмотреть на тебя, слишком часто Игроки стали интересоваться нашими землями. С тех самых времён, когда Подарок стал Проклятием я помню лишь одного столь смелого Игрока. Но тот скорее очень мало знал, ты знаешь много, но не боишься Горной Страны.
Ксанд продолжал разглядывать неприметную кочку в десятке локтей от себя, словно вовсе не пытаясь понять, откуда исходит этот голос.
— Посмотрел? Вот и славно. Я не знаю, о каком Игроке ты говоришь, но бояться здесь нам нечего. Тем более, что твою тропу я скоро освобожу, вот только доведу своих людей.
— С каких пор у Игроков появились какие-то «свои люди»? Вы всегда были одиночками, подобно нам.
— Не всегда. Приходят грозные времена, и мы становимся на одну тропу с другими существами Иторы, как со Слабыми, так и с Сильными. Проклятие снова пробудилось. Ты не знал этого?