Загляни в глаза врагу, почувствуй его дыхание, разгляди его тень под этой телесной оболочкой, отдели его сущность от страдающей души поддавшегося соблазну человека. Это не он стремится сейчас в бой — ведь единственный настоящий союзник в предстоящей схватке — вся эта ослабевшая, но не исчезнувшая любовь к свободе, собственная воля, воспоминания, любовь… и ненависть, что остались в этом человеке. О, этого достанет вволю в любом из живущих. Именно ею стоит воспользоваться.
Сверкающий вихрь взметнулся вокруг него подобно полупрозрачному облаку смерти. Это не поможет в сражении, но отразит атаку на нижних уровнях бытия. К тому же, гляди, точно такой же призрачный клинок замелькал и напротив, прорубаясь сквозь сияющую сеть мироздания. Хорошо, очень хорошо… Вот он, показался, потускневший, но не менее всевластный, древний свет. Таким же живым ключом питающий непреодолимой волей чужую телесную оболочку. Кристально-чистый, непорочный… а он-то рассчитывал суметь побороть это в самом себе. На такое не хватит сил и безмозглому камню, у которого нет ни капли собственных обид и разочарований. Слабина найдётся у каждого, и эту трещину поспешит заполнить враг. Ты как бы станешь цельным, всемогущим, всеведущим… почти Богом.
Теперь понятно, чего так боялись Боги… о, они боялись даже не появления новых конкурентов в своём стане… они боялись, что кто-то из них, Сильных поддастся его пламени. И станет… чем? Новой Иторой Многоликой? Вторым Врагом? Или шагнёт в неизведанное вместе со своими рабами, пришельцами-людьми, чтобы сотворить из них новых Древних? Впрочем, неважно, сейчас все они уже вне игры. И цель ясна, как никогда.
Его собственная воля, его собственная уверенность должна заполнить ручьи и протоки чужой боли. Вытеснить эту силу, оставить её без основы, вывести наружу, а там — сокрушить, смять, усыпить, запечатать в сосуде неизбывной пустоты. Стереть из памяти поколений. Забыть Проклятие на долгие круги.
Он бросился в бой.
Уже в полном одиночестве.
Обуглено небо последним закатом,
Но мы не спешим попрощаться навек.
Кроваво-прекрасное горнее злато
Способен лишь смертный познать человек.
Мы тропы-дроги истопчем к рассвету,
Богам вопреки лишь того не заметив.
Изломаны копья и лошади слепы,
Ворожьих заклятий застрявши в сети.
Черно то предвестье, что застило глаз нам,
Скажи мне, шаман, что мы встретим подспудно?
И был ли тот сказ нам правдиво рассказан,
Что ты напевал всю дорогу к полудню.
А кто не поверит, заметив тот отсвет,
Поутру что брезжит сквозь кроны едва ли,
Исчезнет, оставшись в опричном мотиве,
В едином припеве, что барды слагали.
Останется имя наградой ушедшим,
Иного поклона мы вновь не попросим.
Останется память наградой пришедшим,
Да только никто уж о том не попросит.
Ксанд, тяжело опершись о посох, склонился над поверженным Тсорином. Невыносимая боль в колене не отпускала, мешая сделать даже малейшее движение, да и остальные, старые и свежие раны теперь покрывали его тело столь плотным узором, что изрубленные доспехи казались запёкшимся в кровавую кашу хитиновым панцирем походя раздавленного на дороге жука. Глаза застила дурная багровая мгла, отводя взгляд, туманя сознание. Но разглядеть проигравшего схватку товарища Ксанд всё-таки сумел. Надо же, ещё жив. На неподвижном лице угасают глаза. И шепчут губы.
— Бард, ведь ты был прав… человеку лучше держаться от Игры подальше.
— Тсорин, как давно… это в тебе?
— Не помню, с нашей встречи, наверное. Так ли это важно?
— Нет. Я просто не знаю, что ещё сказать.
Запёкшиеся губы Тсорина чуть заметно дрогнули. Его шёпот стал почти неразличим.
— Спеши, бард, докажи, что этот путь не был не напрасным. Оставь меня в покое.
В общие кладовые ненависти к Богам старого барда прибавилась ещё одна тяжкая ноша. Он узнает, кто из них не внемлил его доводам и посмел перечить в столь тёмный для всей Средины час. Узнает и тяжко отомстит. Но этом будет потом.