Тонкий голос надрывается:
– Нет, остановись!.. Ты не должна брать на себя такую ношу!
Рассредоточившись, потухаю огонь, опоясывающий ладони. Но он не прекращает гореть в глазах.
Позволяю увести себя на противоположную сторону улочки, где испуганная девушка наконец отнимает свои руки. Она негромко всхлипывает. Когда я поворачиваюсь, замечаю, как трясется ее тело и какой страх стоит в глазах.
Меня она тоже боится, и возможно не меньше, чем того мужика. Это разрывает мою душу с новой силой.
– Т-там… – ее дрожащая рука указывает на дом, а следом, дрогнув, переводит в сторону. – Три дома… Только на этой улице. Гвардейцы не всегда помогают, потому что отлавливают Тёмного мага.
Она снова трясется и всхлипы становятся громче. Я тут же подступаю и заключаю беднягу в крепкие объятия. Магия волной накрывает ее хрупкое тело – совсем худое, с выпирающими костями – и успокаивает. Исцеление унимает боль вместе с плачем.
Задаю осторожный вопрос:
– Как давно это происходит?
– Недавно. Я… я сбежала. А они… Они нашли. Держали взаперти месяц. Здесь много подобных мест, но королю плевать.
Я шепчу успокаивающие слова. Глажу по запутанным пушистым волосам, перепачканным в пыли.
Если мой вновь объявившийся гнев сейчас же не утихнет, будет гореть дом за домом, улица за улицей. И чувство мести меня пугало.
– Теперь все хорошо. Мне отвести тебя в безопасное место?
Девушка слегка отстраняется, чтобы заглянуть в мои глаза. Ее веки и нос опухли и покраснели, а по бледным щекам катились слезы. Но она вдруг улыбается – слабо, истощенно Но все же улыбается.
– У меня есть дом… Далеко на границах города. И семья.
Перевожу дух. Нельзя показывать ей, на что способны мои силы в гневе. Это напугает.
Уверяю девушку в том, что опасность больше не грозит, и поворачиваю от мужчины. Как оказывается, тот давно смылся, но сейчас не время для него. Я не могу ее бросить.
Я стягиваю со своих плеч свой длинный черный плащ, и скрываю беднягу от всего мира. Нам удается поговорить еще какое-то время пути к оживленному проспекту, после чего я нанимаю карету. Лошадь фыркает, заставляя девушку вздрогнуть, но моя рука крепко прижимает к себе ее за плечи.
Путь до ее дома оказывается ближе, чем предполагалось. В карете мы молчим, из моей головы не выходит острое осознание. Так много скрывалось за стенами города, и я могла этого не знать…
В воспоминаниях возникает образ Миража. Мои ладони сжимаются. Теперь я вижу, за что именно он боролся и зачем. Ярость – такая непривычная для мага, вроде меня – пылает на сердце. Я не в силах от нее избавиться.
Она постепенно разрушает что-то внутри. То, за то я не могла ухватиться.
Вскоре карета останавливается. Я вынимаю из небольшой набедренной сумки мешочек с монетами и незаметно протягиваю девушке. Та подпрыгивает, оторвавшись от своих мыслей, и я благоговейно улыбаюсь ей.
– Береги себя. Я помогу остальным женщинам, обещаю.
Она распахивает дрожащие веки и крепко прижимает к своей груди мешочек, кивая.
По следам у дома мне удается определить, действительно ли девушка жила здесь прежде и были ли люди на пороге – ее семьей. Пожилая пара с громкими рыданиями приняла свою дочь обратно. Когда они поворачиваются, меня поблизости уже нет. Я слежу за тем, как крестьяне скрываются в маленьком старом доме и ухожу прочь.
Казалось, что ниже столице уже не упасть: в ее чреве гадкие твари нарушали законы, предатели устраивали свои правила, люди без разума творили невесть что.
И чего ради?
Удовольствий, чувства превосходства? Не сказать, что раньше Эллуир был способен пострадать от набегов неверных или пасть под горькой статистикой потерь… Но эти потери не шли ни в какое сравнение с тем, что творилось сейчас.
Беззаконие удручало. Низшие умы, подобно плотоядным падалям, бросались на свежее мясо. Мясом были менее крепкие люди: женщины, дети, старики.
Когда магов было больше и они могли свободнее передвигаться по улицам, бедствия предотвращались. Могли бы сами маги становиться за сторону ужасов высокомерия и похоти? Иногда. Однако природа брала свое, и каждый из них осознавал, на что решался.