— Я из Чикаго. Я здесь живу. Американка.
— Я думала, ты русская, — вдруг заявляет она. — У нас бывают здесь русские девочки. Такие красивые.
— А, вы про это, — улыбаюсь я. — Моя бабушка русская. Вы правы. Переехала сюда из Минска ещё в восьмидесятые.
— Так я и подумала, — удовлетворённо заявляет старушка. — У меня есть внук, Тони… — но я слышу возмущённые мужские крики за её спиной.
Ко мне подходит молодой официант, что-то выговаривая на итальянском, и я прошу его, отодвигая от себя недоеденные спагетти:
— Заверните, пожалуйста, с собой.
Всё понятно: бабушка решила пристроить своего непутёвого внучка. Только этого мне не хватало.
Кстати, о бабулях: моя уже точно ждёт меня, мне надо ещё успеть к ней съездить на другой конец Чикаго. Всё это дурацкая затея. Но она захватила меня полностью, будоражит. Может быть, на меня просто так действует перспектива наконец-то расстаться со Скоттом?
— Это манто было единственной моей дорогой вещью, когда я приехала в Америку, — слушаю я в миллионный раз эту знаменитую историю от бабули, когда она трясущимися руками передаёт его мне.
— Да, я знаю, бабуля. И я тебе верну его в целости и сохранности после нашего банкета, — обнимаю я её. — Я отлично помню, что когда ты уехала из Белоруссии, то на тебе был один твой любимый костюм, а в руках одна сумочка. А ещё вы никогда не ели бананы, и в первый раз креветки ты попробовала только в Соединённых Штатах.
Я слишком хорошо помню все эти истории моей бабушки про её тяжёлое прошлое, и хотя я отлично понимаю, что всё в мире уже сто раз изменилось, в моём представлении родина бабули предстаёт безрадостным суровым краем, обнесённым бетонной стеной, где бананы детям выдают только раз в десять лет на день рождения, а коку-колу разливают по талонам.
Просто невероятно, как у меня в голове перемешиваются все эти Овечкины, Дуровы с голыми торсами, Барышниковы, Водяновы, Ирины Шейк и суровые пограничники в серых шинелях, неусыпно охраняющие границы запретного заповедного края.
— Кстати, а ты никогда не хотела съездить в Россию? Это ведь уже давным-давно другая страна, — интересуюсь я у бабули. — У меня у подруги из колледжа бабушка с дедушкой ездили в Москву. Им очень понравилось, — с аппетитом поедаю я бабушкину шарлотку.
Пожалуй, шарлотка и этот знаменитый салат «Оливье» — всё, что у меня есть от моих русских корней. Шарлотку я научилась печь ещё в детстве, и теперь это мой беспроигрышный козырь в любой компании: все мои коллеги буквально сходят с ума, когда я приношу её на работу, и по их взгляду явно можно прочесть, что они готовы сразу же на мне жениться. И оливье. И я вдруг вспоминаю, как Скотт, когда я ему приготовила первый и единственный раз салат моего детства, назвал его «мусорным». Я определённо должна порвать с этим придурком.
— Женя, может быть останешься? Уже поздно, — предлагает бабуля, но я понимаю, что это невозможно. Завтра мне вставать в шесть утра, чтобы собраться на работу, и я точно должна буду переодеться.
— Я приеду к тебе на Пасху, — обнимаю я её. — В этом году ведь она совпадает с католической? — бабуля ходит в православный храм, и да, постоянно рассказывает, как в Советском Союзе религия и Бог были под смертельным запретом.
Просто какой-то Мордор, если честно. Неудивительно, что она сбежала, как только появилась возможность.
— Да, я буду печь куличи. И мы покрасим яйца, — обещает она мне.
Никто и никогда среди моих друзей не красил яйца луковой шелухой, но моя бабушка упорно делает это каждый год, а потом мы «дерёмся на яйцах». По крайне мере, она так это называет. Чьё яйцо треснет первым.
— Как там твой молодой человек, Скотт? — вдруг уже на пороге вспоминает бабуля. — Не зовёт тебя ещё замуж?
— Бабуля, никто сейчас не женится в двадцать шесть! — закатываю я глаза. — Это было, наверное, в вашем Советском Союзе, а мы живём в Америке! Я даже не уверена, что захочу замуж даже в тридцать пять! — целую я её в щёку на прощание.
— В тридцать пять? Да я не доживу до этого! — слышу я за спиной её причитания, стараясь поскорее скрыться.
Да, я всё понимаю, что в их время в Советском Союзе девочки уже в шестнадцать лет считались старыми девами, а в тринадцать шли работать на завод за одно яблоко, но я ведь живу в Чикаго, и нормальных мужчин, с которыми хочется провести всю оставшуюся жизнь, становится вокруг всё меньше и меньше…
Я вздрагиваю, когда краем глаза вижу кисть со знакомыми светло-синими татуировками. Но поезд останавливается, и девушка напротив захлопывает книгу, пробираясь к выходу. «Нарисованные шрамы» Невы Алтай. Очередной бестселлер про мафию.