Крестьяне заметили, что я осматривал их поля. Ко мне не приближались. Стояли у крайнего дома и, наверное, решали вопрос, кто я есть такой и с какой целью приперся? Уверен, что к ним не часто заезжают конные воины в доспехах и на дорогущих жеребцах, каждый из которых стоит, как пара сотен таких деревень. Когда мы возвращались, в Большой Мшаге четверо мужиков вышли к дороге, вдоль которой по южную сторону, более высокую, стояли в ряд одиннадцать домов, два из которых брошенные, причем не крайние.
Самый мелкий из крестьян, обладатель жидкой светло-русой бороденки и свернутого вправо носа, облаченный в треух и тулуп из овчины, хотя день был теплый, но в лаптях без онуч, поздоровавшись с низким поклоном, полюбопытствовал высоким голосом:
— Зачем пожаловал к нам, боярин?
— Бери выше — князь, — для начала подсказал я.
— Извиняюсь, князь! Если обидел, то не из злого умысла, а по незнанию! — еще раз низко поклонившись, произнес он с виноватой миной на лице, но из-за высокого голоса казалось, что стебется, или не казалось.
— Да вот думаю, не купить ли обе деревни? Только мне непонятно, как вы выживаете на таких бедных почвах? — произнес и я тоном, который можно принять за серьезный или не очень.
— Да уж, с нашими урожаями хватило бы зиму пережить! — радостно согласился крестьянин. — Если бы не бортничество, сбежали бы отсюда давно. Медом и воском подати платим, и самим малость остается.
Это было то, что я надеялся услышать. Если есть дикие пчелы, будут и культурные. Хотя и с полей можно получать хороший доход, если вылечить их. Как это сделать, я знал.
По возвращению в Новгород я закинул как бы между прочим Тимофею Юрьевичу, что думаю прикупить одну-две деревни, чтобы иметь хотя бы свое сено для скота и зерно для птицы.
— Так давай я сведу тебя с боярином Андреем. Он продает две деревеньки неподалеку, хочет заняться торговлей, — позабыв, что уже рассказывал мне это, вызвался мой приятель.
Боярин оказался лет сорока, плотным и важным. Хотя, может быть, голову задирал для того, чтобы с нее не свалилась высокая шапка из соболя, напяленная явно не по погоде. Длинная лисья шуба на нем была мехом внутрь и крытая — сверху плотная темно-красная шерстяная ткань. Я заметил, что аборигены медленно расстаются с зимней одеждой. Наверное, дело в том, что в первой половине весны заморозки здесь не редкость, а иногда случаются и во второй, а то и в начале лета могут долбануть, посбивать цветы с яблонь.
— Вообще-то я еще не решил, буду продавать их или нет, — после обмена приветствиями начал он разводить лоха.
— Тогда и говорить не о чем. Как надумаешь, приезжай, — отрезал я.
Нимало не смутившись и не обидевшись, он продолжил:
— Урожаи там хорошие собирают. Обеспечивают мою большую семью на всю зиму…
— Боярин, я был там, все видел и с крестьянами разговаривал. Ты приплатить должен, чтобы я купил их. Так что или прекращай врать, или давай на этом и закончим, — оборвал я.
Он ухмыльнулся, сморщив нос и собрав морщины у уголков глаз, и выдал:
— Не умеешь ты, князь, торговаться по-нашему!
— И учиться не хочу, — произнес я. — Дам за твои деревеньки по отрезу красной ткани. Порадуешь жену и дочерей.
— Да ты что⁈ Деревни каждая стоят по десять отрезов парчи! — почти искренне воскликнул боярин Андрей Борецкий.
Я уловил фальшь и подначил:
— Эк ты приврал! Даже самому стыдно стало!
— Ну, может, не по десять, а по пять, — согласился он и после паузы поправился: — По три точно.