Я предупреждал Якоба Врезе, что могу остановиться в Ладоге. Видимо, он надеялся на лучшее, потому что огорчился, увидев меня, плывущего на ушкуе. Я поковырялся в его ране, сообщив, что в ближайшее время в Данциг не поплыву.
— Посидишь на берегу? — поинтересовался купец.
— Нет, — ответил я. — Хочу сплавать в Любек, посмотреть этот город.
Любек — столица Ганзейского союза. Обычно там проводят сходняки, решают общие вопросы, согласовывают цены. Вдобавок это перевалочный пункт, куда свозят товары со всей Северной и Центральной Европы, что для меня было важно. В Данциге я не нашел много чего, что мне было нужно. В первую очередь селитру, необходимую для изготовления пороха. Запасы у меня есть, но они не бесконечны. Думал завести селитряницы в деревнях. Отказался от этой мысли потому, что даже в жарких странах надо года два ждать, когда образуется селитра, а в холодной Новгородчине — лет пять, и выход будет маленький.
Лейла была в восторге от шкатулки, подаренной мне великим магистром. Я сказал, что купил в подарок ей. Ничего не жалко для любимой жены.
— Будешь хранить в этой шкатулке самые ценные украшения, — подсказал я.
У Лейлы много всяких побрякушек, награбленных во время похода по Малой Азии и Ближнему Востоку. Мне кажется, есть даже такие, которые не надевала ни разу. Это наш резервный фонд. Если дела вдруг пойдут очень плохо, начнем продавать.
Я отвез фосфориты Федору Кривому, который теперь мельник, староста и мой смотрящий в одном лице. Теперь к нему обращаются строго по отчеству — Кузьмич, про кличку забыли. Я объяснил, что минералы надо растолочь мелко и перед пахотой рассыпать по полям. Они насытят почву фосфором, а сопутствующие кальцит и небольшая доля доломита снизят кислотность.
— После этого желательно посадить горох или бобы, если не под зиму, то по весне. Эти растения помогут остальным взять все ценное из внесенного в почву порошка, — образно выразился я.
Федор Кузьмич выслушал внимательно и заверил, что все будет сделано, как я сказал. Их поля, на которых рожь и гречиха стоят стеной на зависть обитателям соседних деревень и не только, чего раньше никогда здесь не бывало, лучше всяких слов убедили моих крестьян в том, что я знаю толк в сельском хозяйстве, что плохого им не посоветую, потому что, как и они, заинтересован, чтобы собрали большие урожаи, рассчитались со мной.
— Мы отвезли в Юрьев монастырь весь весенний мед. Монахи хотят, чтобы отдали им и весь главный сбор, а платят меньше, — сообщил староста. — Что прикажешь сделать?
— Они ведь не знают, что в этом году получите меда больше, чем в прошлом. Отвезете им мою долю, скажите, что это весь сбор, а остальное продайте по-тихому надежным покупателям по высокой цене, — посоветовал я и, подмигнув, добавил: — Мне об этом вы не говорили. Если монахи пожалуются, пообещаю выпороть вас. Может, и стегну разок-другой, чтобы вруном не прослыть.
— Да чего уж там, потерпим! — улыбаясь, пообещал Федор Кузьмич.
Вернувшись в Новгород, я съездил в Юрьев монастырь, купил ставленого меда и сообщил, что весь главный сбор мои крестьяне привезут им в счет погашения долга. В этом году должен погасить процентов девяносто его, а весной добить. Больше не буду брать у них в долг, невыгодно.
В стекольной мастерской я отодвинул выполнение заказов, приказал изготовить оконные стекла на продажу за границей. Их упаковывали в ящики, перекладывая прошлогодней ржаной соломой. Если побьются, привезу назад, еще раз переплавим и получим новые. Когда набиралось ящиков на ушкуй, отправлял в Ладогу, где их укладывали в трюмах поверх бочек со ставленым и вареным медом и беличьими шкурками, которые я приобрел, наняв на время осмотрщиков Якоба Врезе. Русский купец, если не сжульничал, то и не торговал. Божатся, что товар великолепный, а когда носом ткнешь в изъяны, нимало не смутившись, меняют на другой, такой же прекрасный.
33
Любек расположен на холмистом острове, омываемом реками Траве и Вакениц, неподалеку от устья первой. Там к шхуне подплыл на маленькой лодочке лоцман с круглой рязанской харей и носом-картошкой, говоривший на местном диалекте немецкого без акцента. Раньше здесь жили славяне-обориты. Видимо, онемеченный их потомок. Он предложил свои услуги за один серебряный виттен или фирлинг, как еще называли эту монету, потому что равнялась четырем пфеннигам. Сейчас в Любеке, если не считать общегерманский золотой гульден, аналог флорентийского флорина, в ходу собственные серебряные монеты. Из счетно-весовой единицы любекская марка, которая весит двести тридцать четыре грамма (две трети римского фунта), чеканят шестнадцать шиллингов, или сорок восемь виттенов, или сто девяносто два пфеннига.