— Двенадцать гротов, семь денье и немногим менее половины гроша, — посчитав в уме, подсказал я.
Таможенник оторвался от грифельной дощечки и посмотрел на меня, как на тупого придурка, который мешает работать образованному человеку. Ничего не сказав, продолжил работу, но губами больше не шевелил. Наверное, решил, что я сумел дать ответ. «читая» по ним. Закончив, посмотрел на меня еще раз: надо же, идиоты иногда дают правильный ответ!
— Половину гроша опустим, — решил он, извиняясь, видимо, за недоверие к моим способностям: — С тебя двенадцать гротов и семь денье.
— У меня нет ваших монет. Подожди, когда продадим первые четыре бочки, — предложил я.
— Зайду завтра утром, — согласился таможенник и, не попрощавшись, ушел.
Наверное, никто его не любит. Мне кажется, он и его коллеги никогда не смотрятся в зеркало, потому что тоже ненавидят сборщиков налогов.
Пока Архип Безрукий занимался реализацией товара, я походил по местным складам, поискал нужные мне товары. С тканями никаких проблем не было. Предлагали разных цветов, качества и цены. Я выбрал самые лучшие и самые дешевые. Такие продаются быстрее, чем золотая середина, несмотря на ее красивое название. Договорился, что куплю и заберу, когда после выгрузки привезенного товара перешвартуюсь ближе к складу.
С селитрой было хуже. В продаже она отсутствовала. Всю забирали власти во всех странах. Это стратегическое сырье, необходимое для производства пороха. По всей Западной Европе воняют селитряницы — кучи высотой метра два-три из навоза, человеческого говна, отходов скотобоен и трупов животных, перемешанных с известью и золой и переложенных слоями сена, чтобы лучше вентилировались, которые поливали мочой или, на худой конец, горячей водой. В итоге сверху образовывался тонкий слой селитросодержащей субстанции. Выход с одной кучи в среднем был на два-три выстрела из кулеврины. Этого хватало крестьянину, владевшему ею, чтобы заплатить оброк и прочие налоги, а весь урожай оставить себе.
Я нашел селитру случайно в самом неожиданном месте — в винном складе. Махнув рукой на поиски ее, зашел, чтобы купить красного вина из Бордо, часть обменять на селедку у датчан, а остальное отвезти в Новгород. Желательно набивать трюма разными товарами, понемногу каждого, чтобы не обрушить цены при продаже. Принадлежал винный склад гасконцу, плюгавому и волосатому. На киношного земляка д’Артаньяна совсем не похож, хотя у того предки тоже торговали вином, пока не купили титул. Видны были только темно-карие блестящие глаза и длинный нос, сумевший протиснуться между густой черной курчавой растительностью. Гасконец обрадовался, что нашел свободные уши, которые понимают его диалект французского языка, и вывалил на меня все слова. накопившиеся, судя по количеству, за несколько лет. При этом он не ведал состояния покоя: или жестикулировал, восторженно рассказывая что-нибудь, или, слушая, дергался, словно ему в задницу вгоняли иголки, нетерпеливо дожидаясь, когда собеседник замолчит или хотя бы запнется, и снова говорил, захлебываясь чувствами и словами.
Внимая вполуха его похвалы вину и прочую ерунду, я смотрел по сторонам, пока мой глаз не зацепился за белый налет на крышке открытой пустой бочки. Похоже на соль, но это точно не она. Я вспомнил, что запорожские казаки консервировали с помощью селитры мясо и рыбу. Если соль придает мясу серый цвет, то селитра делает ярко-красным. Находка для торговцев подтухшим товаром. Я подошел к бочке, от которой шел слабый запах несвежей рыбы, и старым проверенным геологическим способом — взяв щепотку и лизнув — проверил свою догадку. Да, это была натриевая селитра.
— Странная соль! — включив дурака, пожаловался я.
— Это не обычная соль, а кислая! — радостно оповестил гасконский купец. — Ею посыпают сверху китовый жир в бочках, чтобы не испортился по пути. Я торгую еще и им. Здесь из китового жира делают свечи.
— Представляю, какая от них вонища! — сказал я, хотя прекрасно знал.
— Зато стоят раза в три дешевле восковых, — с важным видом сообщил мой собеседник.