Даже я чувствую жестокий поток обратного ветра, который сотрясает меня в моем темпоральном убежище. Он рушит все, что еще стояло, ломает или выпрямляет то, что дыхание этого солнца наклонило, как пики, в грудь обратного ветра. Этот ветер ревет. Он звереет, вырывает все из земли, закрепляет волны моря, заливая землю стеклом. И долго не стихает. Очень долго.
Все длилось три или четыре минуты. Я меняю регулировку визира времени. И теперь иду вслед за настоящим с разрывом в тысячную, а затем в сотую долю секунды. На чувствительной бумаге проявляется новое изображение, и оно уже не заслуживает названия города, хотя его окраины, размытые расстоянием, все еще похожи на него. Это изображение знакомо мне лучше. Ибо именно здесь я и выполняю свою работу.
Это длилось недолго. Всего три или четыре минуты, хотя обратный ветер может дуть часами, разгоняя хрупкую завесу дыма. Длительность для меня не имеет никакого значения. Я могу раздвинуть ее границы. Я могу пойти вспять по времени, вернее, расставить в обратном порядке фрагменты времени. Я могу вечно проигрывать для себя одно и то же мгновение. Я могу извлечь из истинного, времени бесконечное количество мгновений и растянуть в моем собственном времени, и эти три или четыре минуты могут длиться днями и неделями — город будет рассыпаться на моих глазах по песчинке. Единственное, что я не могу сделать, так это проникнуть в мгновения будущего ада, ибо тогда и сам буду уничтожен.
Когда я включаю увеличение, то иногда могу различить бледную тень в сером свете — тень обитателя города, изредка — нескольких его жителей. Я знаю, что они все здесь, миллионы пленников вспышки, стершей их. Белые силуэты на черной стене. Я знаю, что ими кишели улицы за мгновение до смертельной неожиданности по ту сторону времени, которую я не перехожу никогда из принципа. Я знаю, они спят под пеплом, смешанные с пеплом, ставшие пеплом сами. И стоит разворошить пепел пальцем времени, чтобы найти их, коснуться и оживить. Это — моя профессия. Я должен отыскать их всех, одного за одним, и для этого я брожу по городу, по которому петляет сухой овраг, некогда бывший рекой. Я еще не пересекал его. По ту сторону, к северу, торчит обезглавленный холм. Интересно, что я там найду, когда наконец доберусь до него.
Они спят. И в неведении ждут, когда я извлеку их из небытия. Они ждут, застыв в тончайшей пластинке времени, которую вырезало и отполировало созданное ими солнце. Они существуют, но как бы замерли, и я должен помочь каждому из них переступить этот порог. Это — моя профессия.
Трудность состоит в том, чтобы застать их до того, как их настигнет и поглотит световая волна. За мгновение до этого, но не раньше. Ибо надо подчиняться принципу экономии средств. Я должен, разыскивая каждого из них, как можно меньше тревожить чувствительный осадок времени и не ходить дважды по своему собственному следу.
Лучше всего находить их по знаку в том будущем, где их уже нет, в момент, когда время выглядит остановившимся и где ничто не шелохнется, кроме струйки дыма или пыли. И стоит кому-то из них подать мне знак, как я ныряю во время и снова смотрю прямо на это солнце. Но чтобы прочесть эти знаки, надо прощупывать город по миллиметру. И тогда этот мир кажется странным. В нем кипит жаркая жизнь, здесь — печальная пустыня, а между ними — корочка огня, барьер, обжигающий сильнее, чем лава, и одновременно едва более ощутимый, чем воздух — река чистой энергии. Мало знать, что есть звезды и бессмертие, и вечность по обе стороны, и бесчисленное количество возможностей, все равно вселенная не походит на огненную черту, разделяющую мертвых и живых. Я работал на многих площадках, но ни одна не впечатляла больше. Нигде еще не приходилось иметь дела с миллионами людей, умерших в одну секунду, которых надо воскресить по одному, извлечь из этой неистощимо плодовитой секунды, настоящей жилы, когда людей приходится вылущивать из грозди им подобных. Иногда мне кажется, что я никогда не завершу свой труд. Хотя в моем распоряжении вечность.
Нигде и никогда я не видел, чтобы столько людей не знали, что с ними произошло. Чаще всего они отказываются поверить, что были мертвецами. В других местах было проще. Чума, меч, а то и просто возраст убивает медленно, и человек успевает сообразить, что с ним случилось. Но здесь и веселее, и разнообразнее. Я пробуждаю людей всех возрастов, даже детишек, ибо нет ничего печальнее, чем работать за кулисами умиральни для старцев. Кроме того, здесь почти нет людей, которые вступают во вторую жизнь с воплем ужаса или боли на устах, вырвавшегося еще в первой жизни. Я всегда говорил, что испытавшим мгновенную смерть жить потом легче.